А. В. Туркул дроздовцы в огне




НазваниеА. В. Туркул дроздовцы в огне
страница1/10
Дата публикации05.09.2013
Размер1,94 Mb.
ТипДокументы
pochit.ru > Военное дело > Документы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
 

А. В. Туркул

 

ДРОЗДОВЦЫ В ОГНЕ

 

Картины гражданской войны 1918-1920 гг.

 

 

 

НАША ЗАРЯ

 

...Я вбегаю по ступенькам деревянной лестницы к нам в юнкерскую, на верхний этаж нашего тираспольского дома, смотрю: а через спинку кресла перекинут френч моего брата Николая с белым офицерским Георгием. Николай, сибир­ский стрелок, приехал с фронта раньше меня, и я не знал ни о его третьем ранении, ни об ордене святого Георгия. В тре­тий раз Николай был ранен тяжело, в грудь.

Я приехал с фронта тоже после третьего ранения: на боль­шой войне я был ранен в руку, в ногу и в плечо. Мы были рады нечаянной и недолгой встрече: врачи настояли на отъ­езде брата в Ялту — простреленная грудь грозила чахоткой. Это было в конце 1916 года. Вскоре я снова уехал на фронт. И вот на фронте застиг меня 1917 год.

Я представляю себя самого тогдашнего, штабс-капитана 75-го пехотного Севастопольского полка, молодого офицера, который был потрясен национальным бедствием революции, как и тысячи других среди военной русской молодежи.

Моя жизнь и судьба неотделимы от судьбы русской ар­мии, захваченной национальной катастрофой, и в том, что я буду рассказывать, хотел бы я только восстановить те армей­ские дела, в которых я имел честь участвовать, и тех армей­ских людей, с кем я имел честь стоять в огне заодно.

В разгар 1917 года, когда замитинговал и наш полк, я стал в нашей дивизии формировать ударный батальон.

Надо сказать, что почти с начала войны у меня служил ординарцем ефрейтор Курицын, любопытный солдат. Ему было лет под сорок. Рыжеватый, с нафабренными усами, он был горький пьяница и веселый человек. Звали его Иваном Филимоновичем. До войны он был кровельщиком, во Влади­мирской губернии у него осталась жена и четверо ребят. Ку­рицын очень привязался ко мне.

В 1917 году я отправил его в отпуск и в армейском развале забыл о моем Санчо Панса. И вот внезапно он явился ко мне, но в каком виде: оборванец, в ветоши, в синяках и без сапог.

  1. Ты что же, — сказал я ему,— ну не образина ли ты, бра­тец. Обмундирование и то пропил...

  2. Никак нет, не пропил. Меня товарищи раздели.

И Курицын поведал мне, как он приехал из отпуска в наш полк, а меня в полку нет, и комитетчики злобятся, что я отбираю ударников. Иван Филимонович не пожелал оста­ваться в развалившемся полку и подал докладную по коман­де, чтобы его из полка отправили ко мне.

Тут и начались испытания ефрейтора Курицына. Коми­тетчики всячески его оскорбляли, «холуем» бранили, что «ряжку в денщиках нажрал», доходило и до затрещин, а по­том на митинге проголосовали отобрать от него все обмунди­рование, сапоги, казенные подштанники, даже портянки, а выдать самую ветошь. Потому-то Иван Филимонович и явился ко мне чуть ли не нагишом.

Он стоит передо мной, а мне вспоминаются Карпаты, ночь, снег. В ночной атаке на Карпатах я был ранен в ногу. Атаку отбили, наши отошли. Я остался лежать в глубоком снегу, не мог подняться, кость нестерпимо мозжила; я горел и глотал снег. Помню сухие содрогания пулеметного огня, и как надо мной в морозной мгле роились звезды.

Иван Филимонович тогда подобрался ко мне и поволок меня под мышки по снегу. Я невольно застонал. Он прошеп­тал мне сердито, чтобы я молчал. Так он вынес меня из огня. Сам он был ранен в грудь; на груди шинель его была черной от крови и клубилась паром.

Я вспоминаю его на Карпатах, так же как и другого еф­рейтора, Горячего, рядового Розума и рядового Засунъко и тысячи тысяч других русских солдат, верных присяге и долгу, спящих теперь вповалку в братских могилах до трубы архан­гела.

И думаю, что они, наши светлоглазые русские орлы, по­слушные во всем, даже в самой смерти, верящие офицеру и верные ему всей душой, они и создали героическую моло­дежь, для которой солдат всегда был младшим братом,— ге­роическую молодежь, три года отбивавшую от советского рабства Россию. Мы бились за русский народ, за его свободу и душу, чтобы он, обманутый, не стал советским рабом.

Возвратившегося Ивана Филимоновича я поблагодарил за верную службу, а его жене во владимирское село послал сколько мог денег. Самому Курицыну дать деньги поостерег­ся: все равно пропьет.

Это было после развала 12-й армии, когда в 3-ю Особую дивизию был переброшен мой ударный батальон. Там Кури­цын и напросился доставить ко мне домой трех моих коней. Кони действительно были хороши, и заплатил я за них хоро­шо, но их надо было везти в Тирасполь, чуть ли не через всю Россию в самую разруху.

Жалел коней и мой вестовой сибиряк Павел Дроздов. Дроздов был солдат заботливый. В глинистых окопах, пол­ных воды, если у меня промокнут ноги, обязательно найдут­ся у Павла шерстяные носки на перемену, всегда есть чистое белье а горячие котелки из кухонь он мне носил под самым огнем. Сибиряк был человек суровый, любитель порядка и спорщик по домашним делам.

Павел Дроздов очень желал получить Георгиевский крест. Под Станиславом он напросился со мной в бой. Я дал ко­манду к атаке, поднялся, за мной — адъютант ударного ба­тальона, а все лежат. Смотрю, поднимается один мой Павел.

Так мы трое и начали атаку: командир, адъютант и весто­вой. За нами поднялись все. Павел был легко ранен в плечо. В атаке он заслужил свой солдатский крест. После удачного боя нам пришлось переходить вброд какую-то речонку, и вот мой новый герой окликает меня по-домашнему: «Ваше бла­городие, как вы ноги промочили, носки другие подмените!» Любопытно, что после этого боя все солдаты весьма уважи­тельно стали величать Дроздова по имени-отчеству.

Сибиряки, чалдоны, крепкий народ. Я помню, как эти ос­троглазые и гордые бородачи ходили в атаку с иконами по­верх шинелей, а иконы большие, почерневшие, дедовские. Из окопов другой норовит бабахать почаще, себя подбодряя, а куда бабахает — и не следит. Сибирский же стрелок бьет редко, да метко. Он всегда норовит стрелять по прицелу. Про сибиряков недаром говорят, что они белке в глаз метят, что­бы шкурки не испортить. Губительную меткость их огня и боевую выдержку отмечают, как известно, многие военные писатели, и среди них генерал Людендорф.

А своими победами сибирские бородачи перед другими солдатами были горды, что называется, до черта. Едва зайдет при них солдатский разговор, что такому-то полку дали геор­гиевские петлицы или что там-то снова прославилась гвар­дия, как сибиряк уже щурится презрительно и говорит с рав­нодушием: «Да брось ты про георгиевские петлицы... Гвардея тоже... Что гвардея, когда мы, сибирячки, с ашалонов Аршаву атаковали».

Вот мой чалдон Дроздов с Курицыным погрузили коней в вагон и поехали. А куда поехали — неизвестно ни им, ни мне.

Я с девятью офицерами-ударниками добрался до Тираспо­ля только к самой зиме, среди тяжелого развала, тягостного и бессмысленного гама митингов, кишащих солдат. В Тирас­поле моих вестовых не было, и я подумал, что они либо за­гнали лошадей, либо их самих куда-нибудь загнали с конями.

Все эти девять офицеров жили у меня в доме. Мы всюду ходили вместе: даже бриться и за папиросами. Уже тогда мы решили пробраться на Дон, о котором доносились глухие слухи. Тирасполь, полный солдат и матросов, тоже митинго­вал, но никто из нас не снимал погон, и ходили мы по ули­цам с ручными гранатами, обычно четверо впереди, четверо позади, а я посредине.

Товарищи нас явно боялись, а когда попытались напасть, мы отбили нападение ручными гранатами. Гранаты нам при­шлось бросать около самой женской гимназии, и сотни де­тских лиц смотрели на этот нечаянный бой, прижавшись к стеклам окон. Такой была наша тираспольская Вандея.

Вскоре после того, на балу в реальном училище, ко мне подошел какой-то штатский господин. Это был капитан Кавтарадзе, грузин, расстрелянный позже грузинами же. Он предложил мне ехать в отряд полковника Дроздовского, формируемый в Яссах, чтобы идти на Дон к генералу Корнилову.

О Дроздовском ни я, ни девять моих офицеров совершен­но ничего не знали. Я поручил одному из ударников, поручи­ку Турбину, съездить и узнать, существует ли такой отряд. Через три дня поручик Турбин вернулся и доложил, что от­ряд Дроздовского действительно есть. Тогда мы все решили ехать к Дроздовскому, чтобы пробиваться к Корнилову отря­дом, а не одиночками, что было куда тяжелее.

Помню солнечное зимнее утро. Мать сидела в гостиной у окна. Ее седая голова была как бы очерчена прохладным се­ребристым светом. Я вошел и молча сел на поручень ее крес­ла. Мать заметила, что мне не по себе.

  1. Ты хочешь что-то сказать?

  2. Да, я ухожу с Дроздовским. В поход.

  3. Какой поход? Войны больше нет. Все развалилось, все кончено...

  4. Это хуже войны. Дело идет о существовании России.

Мать склонила седую голову;

— Николай в Ялте, больной... Может быть, смертельно. Ты едва оправился от ран. Я почти не видела вас... За что опять отнимают вас обоих? У меня же сил больше нет. Я мать.

Она зарыдала глухо. Я поцеловал ее седую голову с таким строгим и милым пробором. Я говорил ей как умел, что если не противопоставить человеческой честной силы бесчеловеч­ным и бесчестным насильникам, все равно они разгромят жизнь. Или Россия и человеческая жизнь в России будут взя­ты нами с боя, или Россия и вся жизнь в ней будут замучены большевиками.

Мать слушала меня, отвернувшись к окну. Когда она обернулась, ее глаза были сухи и светились печально. Мать привыкла к разлукам. Мой отъезд был решен.

Провинциальный Тирасполь мирно светился от снега. Стояла крепкая зима. Однажды, в начале декабря, горничная вызвала меня вниз:

— Ваши пришли,— весело и загадочно сказала она.

Я вышел в прихожую, а там в облаке морозного пара, от­таптывая снег, стоят Курицын и Дроздов, оба в ладно при­гнанных шинелях. Оруженосцы не только доставили моих коней, но и откормили их до того, что верховые кони стали похожи на ломовых битюгов. Чудаки, везли коней без одной выводки целых пять недель.

По дороге мои проводники завалили сеном, натасканным из интендантских складов, весь товарный вагон, а под овес заняли еще и соседнюю площадку. Сказать ли, Курицын и Дроздов изловчились раздобыть по дороге больше ста тюков прессованного сена. Они привезли каких-то чудовищных зве­рей для Гаргантюа, которые вскоре и были проданы. Пере­старались.

Наша встреча была самой душевной. Оба они хорошо у меня отдохнули. Потом я помог Дроздову выехать в Сибирь, куда он торопился, а Курицыну сказал:

  1. Поезжай и ты, брат, в деревню.

  2. А вы, ваше благородие, куда собираетесь?

- Я к генералу Корнилову.

- А мне что же делать в деревне?

- Как — что? Вот чудак. У тебя жена, дети — семья.

  1. Сами знаете, к семейственному я не пригож. А на те
    деньги, что вы им, спасибо, послали, жена год будет жить, да
    еще радоваться, что меня нет. Не поеду я, ваше благородие, в
    деревню. Я уж с вами останусь. Как допрежде был, так и те­перь.

Я наградил его чем мог, сказал, что он еще может остать­ся у нас присмотреть за конями, но потом должен возвра­щаться к себе домой.

С девятью офицерами я выехал в отряд Дроздовского, а Курицын, можно сказать, меня обманул: во Владимирскую губернию он так и не вернулся, а остался в Тирасполе, в на­шем доме.

В Румынии было тогда полно русских войск, но сверху никто не отдавал приказа о создании добровольческих отря­дов. Больше того, русское командование растерялось.

Бригады добровольцев формировались в Кишиневе, в Яс­сах и под Яссами, на станции Скинтея. Третья бригада пол­ковника Дроздовского, куда мы прибыли, стояла на этой станции. Помню, как уже после одной командировки в Киев, когда я ехал назад в Скинтею, на бульваре в Кишиневе встретилась мне блестящая коляска бессарабского помещика. В коляске я узнал моего старого приятеля, однополчанина по большой войне, поручика Мелентия Димитраша. Кряжистый, с рыжеватыми усами, спортсмен британской складки, с де­рзко улыбающимися зеленоватыми глазами, он был известен как блестящий, бесстрашный офицер, Димитраш был добро­вольцем в Китае во время восстания «Большого кулака», на японской и на великой войне.

Мы расцеловались. Указывая на трехцветный наугольник на моем рукаве, Димитраш спросил:

— А это что такое?

- Это бригада русских добровольцев.

Димитраш небрежно расспросил о бригаде, о Дроздовском и пригласил к себе обедать.

В самый разгар обеда Димитраш куда-то исчез. Вдруг тор­жественно растворились двери, и хозяин появился в полной походной форме, с наугольником из трехцветных ленточек на рукаве. Слегка смущенный, он поглаживал рыжеватые усы, его зеленые глаза смеялись.

— Ну вот,— сказал Димитраш,— я бросаю все это и тоже
ухожу. Да здравствует поход. За Россию!

На другое утро мы уже ехали с ним в Скинтею.

В феврале румыны начали вести переговоры о сепаратном мире. Тогда-то растерявшимся русским командованием был отдан предательский приказ о расформировании русских доб­ровольческих частей. Приказ этот отдал генерал Кельчев-ский, перешедший позже к большевикам.

Бригады в Кишиневе и в Яссах приказу подчинились и были распущены. В нашей третьей, Скинтейской, бригаде полковник Дроздовский созвал командный состав, прочел приказ о расформировании и сказал:

— А мы все-таки пойдем...

Ни одного мнения не было подано против. Как и Корни­лов, мы восстали против революции. Мы не только не под­чинились приказу, но спешно выступили со станции Скин-тея в Яссы. Сосредоточились мы у Ясс на вокзале Сокола. Там к нам подошла одна офицерская рота из бригады, рас­формированной в Яссах. Рота тоже не подчинилась приказу. Мы стали военными бунтовщиками.

Дроздовский уехал в штаб румынского фронта выяснять обстановку, а офицеры и добровольцы, подходившие к нам из города, стали передавать, что наш отряд со всех сторон окружают румынские войска. Мы немедленно отправили сто­рожевые охранения и выставили пулеметы.

У вокзала были брошены русские пушки. Мы расставили нашу артиллерию, с ней и эти пушки. Наши жерла были на­правлены на парламент, заседавший тогда в Ясском дворце. Было решено не допускать разоружения. Я помню бессонную ночь, помню ночное собрание старших начальников. Мы ждали приезда Дроздовского, мы решили пробиваться с боем, если румыны не согласятся нас пропустить.

Утром румыны прислали нового офицера с требованием разоружиться. Мы отказались и предупредили, что при пер­вой же попытке разоружить нас силой огонь всей нашей ар­тиллерии будет открыт по городу и парламенту.

А Дроздовского все не было. У многих не только росла тревога за него, но закрадывались и сомнения. В десять ча­сов утра погожего ясного дня, когда мы со всех сторон были окружены румынами и зловеще сверкало на солнце их и на­ше оружие, вдруг показался автомобиль. В нем Дроздовский. Он как будто бы махал белым платком. Машина останови­лась. Толпой, кто только был свободен, мы кинулись к ко­мандиру.

- Господа,— радостно сказал Дроздовский, махая лист­ком бумаги,— пропуск у меня в руках дорога свободна. После обеда мы выступаем.

От нашего молодого горячего «ура» задрожали вокзальные стекла. Дроздовский не мог к нам вернуться вчера — его не пропустили. Тогда он снова поехал в штаб румынского фрон­та и там раздобыл нам пропуск.

Мы стали лихорадочно грузиться в эшелоны. 26 февраля 1918 года бригада русских добровольцев полковника Михаила Гордеевича Дроздовского начала свой поход; я шел фельдфе­белем второй офицерской роты. В Кишинев мы пришли эше­лонами. Там подождали, пока подойдут последние эшелоны, и вот — поход начался.

Было нас около тысячи бойцов. Никто не знал, что впере­ди. Знали одно: идем к Корнилову. Впереди — сотни верст похода, реки, бескрайние степи, половодье, весенняя грязь и враги со всех сторон, свои же, русские враги. Впереди — по­темневшая от смуты, клокочущая страна, а кругом растерян­ность, трусость, шкурничество и слухи о разгуле красных, о падении Дона, о поголовном истреблении на Дону Добро­вольческой армии. Мы были совершенно одни, и все-таки мы шли.

Нас вел Дроздовский. Теперь мы узнали, что он окончил Военную академию, участвовал в японской войне доброволь­цем в 34-м Сибирском полку, был ранен, на большой войне командовал 60-м Замостским пехотным полком, а когда был начальником штаба 64-й пехотной дивизии, сам повел в Кар­патах в атаку два полка и снова был ранен.

Дроздовский был выразителем нашего вдохновения, со­средоточием наших мыслей, сошедшихся в одну мысль о во­скресении России, наших воль, слитых в одну волю борьбы за Россию и русской победы. Между нами не было политиче­ских разнотолков. Мы все одинаково понимали, что больше­вики — не политика, а беспощадное истребление самих ос­нов России, истребление в России Бога, человека и его сво­боды.

Я вижу тонкое, гордое лицо Михаила Гордеевича, смуглое от загара, обсохшее. Вижу, как стекла его пенсне отблескива­ют дрожащими снопами света. В бою или в походе он набе­рет, бывало, полную фуражку черешен, а то семечек и всегда что-то грызет. Или наклонится с коня, сорвет колос, разо­трет в руках, ест зерна.

В наш поход Дроздовский вышел с одним вещевым меш­ком, и нам было приказано не брать с собой никаких чемо­данов.

Припоминаю один ненастный серый день на походе, ког­да несло мартовский снег. Дымилась темная мокрая степь, дымились люди и кони, колыхавшиеся в тумане, как приви­дения. Уныло чавкала под ногами холодная грязь. Я и капи­тан Андриевский устроились на подводе под моей буркой. Снег стал мельче, колючее; сильно похолодало и бурка за­твердела. Поднялась пурга.

Из тумана на нашу подводу нашло высокое привидение. Это был Дроздовский верхом, в своей легкой солдатской ши-нелишке, побелевший от снега. Его окутанный паром конь чихал. Видно было, как устал Дроздовский, как он прозяб, но для примера он все же оставался в седле.

Мы предложили ему немного обогреться у нас под буркой. Неожиданно Дроздовский согласился. Сено под нами было теплое и сухое. Мы быстро нагребли ему сена, он лег между нами, вздохнул и закрыл глаза. Мы накрыли командира бур­кой и еще стали своими спинами согревать его от злющего ветра. Под мерное качание подводы Дроздовский заснул. Глухо носилась пурга. Мы с Андриевским побелели от снега, нас заметало, но мы лежали не шелохнувшись.

Дроздовский спал совершенно тихо, его дыхания, как у ребенка, не было слышно. Он отдыхал. Так он проспал часа четыре, а когда пробудился, был очень смущен, что заснул на подводе.

У обритых, всегда плотно сжатых губ Дроздовского была горькая складка. Что-то влекущее и роковое было в нем. Глу­бокая сила воли была в его глуховатом голосе, во всех его сдержанных, как бы затаенных движениях. Точно бы исходил от него неяркий и горячий свет.

Свой известный дневник Дроздовский начал на походе, и записи его дневника — заветы Дроздовского — сегодня живы так же, как и в те дни, когда мы по степям шли на Дон.

«Только смелость и твердая воля творят большие дела. Только непреклонное решение дает успех и победу. Будем же и впредь, в грядущей борьбе, смело ставить себе высокие це­ли, стремиться к достижению их с железным упорством, предпочитая славную гибель позорному отказу от борьбы».

«Голос малодушия страшен, как яд».

«Нам остались только дерзость и решимость».

«Россия погибла, наступило время ига. Неизвестно, на сколько времени. Это иго горше татарского».

«Пока царствуют комиссары, нет и не может быть России, и только когда рухнет большевизм, мы можем начать новую жизнь, возродить свое отечество. Это символ нашей веры».

«Через гибель большевизма к возрождению России. Вот наш единственный путь, и с него мы не свернем».

«Я весь в борьбе. И пусть война без конца, но война до победы. И мне кажется, что вдали я вижу слабое мерцание солнечных лучей. А сейчас я обрекающий и обреченный».

Обрекающий и обреченный. Он таким и был. Он как буд­то бы переступил незримую черту, отделяющую жизнь от смерти. За эту черту повел он и нас, и, если мы пошли за ним, никакие страдания, никакие жертвы не могли нас оста­новить. Именно в этом путь Дроздовского: «через гибель большевизма к возрождению России, единственный путь, наш символ веры».

Белая идея не раскрыта до конца и теперь. Белая идея есть само дело, действие, самая борьба с неминуемыми жерт­вами и подвигами. Белая идея есть преображение, выковка сильных людей в самой борьбе, утверждение России и ее жизни в борьбе, в неутихаемом порыве воль, в непрекращае­мом действии. Мы шли за Дроздовским, понимая тогда все это совершенно одинаково.

На походе мы узнали еще о другом отряде добровольцев. Один полковник собрал его в Измаиле и выступил вслед за нами. В селе Каменный Брод этот отряд нас догнал. Изма­ильский полковник был невысокого роста, с пристальными светло-серыми глазами. Он заметно приволакивал ногу. Мы узнали, что его фамилия Жебрак-Русакевич.

Полковник Жебрак был ранен в колено еще на японской войне, когда был офицером в одном из сибирских полков. Тогда же он получил орден святого Георгия. На большую войну он пошел добровольцем; был он военным судьей, но подал рапорт о зачислении в действующую армию и получил полк Балтийской дивизии, стоящей тогда по гирлам Дуная. Он принес нам знамя Балтийской дивизии, морской Андре­евский флаг с синим крестом. Андреевский флаг стал полко­вым знаменем нашего стрелкового офицерского полка.

На походе мы встречали эшелоны германцев и австрий­цев, тянувшиеся к югу. Под Каховкой германцы предложили нам свою помощь. Отличный германский взвод с пулеметом на носилках уже подошел к нам по глубокому песку. Герман­ских пулеметчиков мы поблагодарили, но сказали, что огня открывать не надо. На паромах мы перевалили через Южный Буг, а Днепр перешли у Каховки, с которой нам суждено бы-о встретиться снова, в самом конце нашей борьбы. С корот­кого боя мы взяли Акимовку, где уничтожили отряд матросов-коммунистов, ехавших эшелоном в Крым. С боя заняли Росаново и захватили Мелитополь.

В Мелитополе мы мобилизовали сапожников и портных, на складах военно-промышленного комитета нашли запасы защитного сукна, отлично оделись и обулись. Там же были сформированы две команды — мотоциклистов-пулеметчиков и мотоциклистов-разведчиков.

Стояла сильная весна. Все купалось в радостном свете. Зе­лено-дымная степь звенела, дышала. Это был благословен­ный гул жизни, как бы подтверждавший, что и мы все идем для одного того, чтобы утвердить в России Благоденствие.

И вот после двухмесячного похода, после тысячи двухсот верст пути появились мы со всей нашей артиллерией и обо­зами под Ростовом, точно из самой зеленой степи чудесно выросло наше воинство.

Команде мотоциклистов-разведчиков дано было задание выяснить силы большевиков в Ростове и установить, где они сосредоточены. Разведчик-мотоциклист юнкер Анатолий Прицкер превосходно выполнил боевое задание: по его до­кладу была выдвинута куда следует артиллерия, дано направ­ление движению войск, и полковник Войналович начал на­ступать на Ростов.

В страстную субботу, 22 апреля 1918 года, вечером, началась наша атака Ростова. Мы заняли вокзал и привокзальные улицы. На вокзале, где от взрывов гремело железо, лопались стекла и ржали лошади, был убит пулей на перроне доблестный началь­ник штаба нашего отряда генерального штаба полковник Бой-налович. Он первый со 2-м конным полком атаковал вокзал. За ним подошла наша вторая офицерская рота. Большевики тол­пами потекли на Батайск и Нахичевань.

Ночь была безветренная, теплая, прекрасная — воистину святая ночь. Одна полурота осталась на вокзале, а с другой я дошел по ночным улицам до ростовского кафедрального со­бора. В темноте сухо рассыпалась редкая ружейная стрельба. На улицах встречались горожане-богомольцы, шедшие к за­утрене. С полуротой я подошел к собору; он смутно пылал изнутри огнями. Выслав вперед разведку, я с несколькими офицерами вошел в собор.

Нас обдало теплотой огней и дыхания, живой теплотой огромной толпы молящихся. Все лица были освещены снизу, таинственно и чисто, свечами. Впереди качались, сияя, се­ребряные хоругви: крестный ход только что вернулся. С ам­вона архиерей в белых ризах возгласил:

— Христос воскресе!

Молящиеся невнятно и дружно выдохнули:

— Воистину...

Мы были так рады, что вместо боя застали в Ростове светлую заутреню, что начали осторожно пробираться вперед,

чтобы похристосоваться с владыкой. А на нас сквозь огни свечей смотрели темные глаза, округленные от изумления, даже от ужаса. С недоверием смотрели на наши офицерские погоны, на наши гимнастерки. Никто не знал, кто мы. Нас стали расспрашивать шепотом, торопливо. Мы сказали, что белые, что в Ростове Дроздовский. Темные глаза точно бы потеплели, нам поверили, с нами начали христосоваться.

Я вышел из собора на паперть. Какая ночь, святая .тиши­на! Но вот загремел, сотрясая воздух, пушечный гром. Со стороны Батайска стреляет бронепоезд красных. Каким странным показался мне в эту ночь гул пушечного огня, на­ходящий шум снарядов.

От собора я с полуротой вернулся на вокзал. По улице, над которой гремел пушечный огонь, шли от заутрени люди. Они несли горящие свечи, заслоняя их рукой от дуновения воздуха. Легкими огоньками освещало внимательные глаза.

На вокзале, куда мы пришли, в зале первого класса теперь тоже теплились церковные свечи, и от их огней все стало смутно и нежно. Ростовцы пришли нас поздравлять на вок­зал. Здесь были пожилые люди и седые дамы, были девушки в белых платьях, только что от заутрени, дети, молодежь. Нам нанесли в узелках куличей и пасок. На некоторых кули­чах горели тоненькие церковные свечи. Обдавая весенним свежим воздухом, с нами христосовались. Все говорили тихо. В мерцании огней все это было как сон. Тут же, на вокзале, к нам записывались добровольцы, и рота наша росла с каж­дой минутой.

В два часа ночи на вокзал приехал Дроздовский. Его об­ступили, с ним христосовались. Его сухощавую фигуру среди легких огней и тонкое лицо в отблескивающем пенсне я тоже помню, как во сне. И как во сне, необычайном и нежном, подошла к нему маленькая девочка. Она как бы сквозила светом в своем белом праздничном платье. На худеньких руч­ках она подала Дроздовскому узелок, кажется с куличом, и внезапно, легким детским голосом, замирающим в тишине, стала говорить нашему командиру стихи. Я видел, как дрог­нуло пенсне Дроздовского, как он побледнел. Он был рас­троган. Он поднял ребенка на руки, целуя маленькие ручки.

Уже светало, когда вокзал опустел от горожан. А на самом рассвете большевики подтянули подкрепления из Новочер­касска. В те мгновения боя, когда мы несли тяжелые потери, к Дроздовскому прискакали немецкие кавалеристы. Это были офицеры германского уланского полка, на рассвете подошед­шего к Ростову. Германцы предложили свою помощь. Дроз­довский поблагодарил их, но помощь принять отказался.

Мы стали отходить на армянское село Мокрый Чалтырь. На поле у дороги мы встретили германских улан. Все они были на буланых конях, в сером, и каски в серых чехлах, у всех желтые сапоги. Их полк стоял в колоннах. Ветер трепе­тал в уланских значках.

Когда мы с нашими ранеными проходили мимо, разда­лись короткие команды, слегка поволновались кони, пере­лязгнуло, сверкнуло оружие, и германский уланский полк от­дал русским добровольцам воинскую честь. Тогда мы поняли, что война с Германией окончена.

В Мокром Чалтыре в первый день Пасхи командир нашего офицерского полка генерал Семенов передал полк новому ко­мандиру полковнику Жебраку-Русакевичу. В этот же день до нас дошли слухи, что в Новочеркасске идет бой между красны­ми и восставшими казаками. Полк выступил в Новочеркасск.

Когда мы внезапно показались под городом, он уже почти был оставлен восставшими донцами, державшимися только на окраинах. Красные наступали. На наступающих двинулась наша кавалерия, бронеавтомобиль и конно-горная батарея. Нас не ждали ни донцы, ни красные. Наша атака обратила красных в отчаянное бегство.

На третий день Пасхи, 25 апреля 1918 года, Новочеркасск был освобожден.

^ ЗЕМЛЯ ОБЕТОВАННАЯ

Как и в другие города, после освобождаемые нами, мы точно несли с собой весеннее солнце. Солнце всегда было нашим союзником. Союзником большевиков была зимняя стужа.

Мы вошли в Новочеркасск по приказу донского походно­го атамана Попова, когда восставшие казаки еще отбивались от красных на горевшей от артиллерийского огня Хотунке. Красных вместе с нами со стороны города атаковало не­сколько лихих казачьих сотен, а со стороны Александре-Гру-шевска подоспел на призыв Попова донской отряд полков­ника Семилетова.

С офицерской ротой я уже колесил по улицам. Это была военная хитрость донского командования. Нас было мало, но мы должны были проходить так, чтобы наше появление в разных местах города могло создать впечатление, будто бы нас много.

Последний двенадцатичасовой переход всех измотал. Се­рые от пыли, с лицами, залитыми потом, мы медленно, но стройно проходили по улицам. Светлое неистовство твори­лось крутом. Это было истинное опьянение, радость осво­бождения. Все это незабвенно. Мы как бы сбросили со всех темное удушье, самую смерть, все снова увидели, что живы, свободны, что светит солнце. Наши ряды не раз расстраива­лись. Женщины, старики обнимали нас, счастливо рыдали.

Наш капитан с подчеркнутым щегольством командовал ротой, сверкали триста двадцать штыков, и, как говорится, дрожала земля от крепкого шага.

  1. Христос воскресе! Христос воскресе! — обдавала нас
    толпа теплым гулом.

  2. Воистину воскресе! — отвечали мы дружно.

Надо сказать, что особенно строго берегли мы винтовки: они горели от блеска, всегда были тщательно смазаны. Мага­зинную часть, затвор мы хранили как хрупкое сокровище. На походе нам разрешалось обматывать магазинную коробку су­конками и тряпьем, затвор своей винтовки я, например, об­матывал, должен признаться, холщовой штаниной от солдат­ских исподников.

Не с тряпьем же на винтовках входить в Новочеркасск — командир роты приказал наши фантастические чехлы снять, я сунул мою солдатскую штанину в карман.

Так мы колесили в тот день по улицам. Кругом улыбаю­щиеся, заплаканные лица. Ко мне подошла пожилая дама с двумя девочками:

- Разрешите с вами похристосоваться.

А у меня лицо в поту, и пыль в палец толщиной. Смущен­ный, я сунул руку в карман за платком, вытянул эту штани­ну, измазанную ружейным маслом, и по рассеянности стал вытирать ею лицо. Рота заметила мой просак и скромно от­вела глаза. А в толпе, вероятно, думали, что так и полагается, чтобы походный офицер черт знает что вытаскивал из карма­нов вместо платка. В общем, я благополучно расцеловался с юными горожанками.

Вечером нам отвели для постоя пустые дортуары Новочер­касского девичьего института, так как все казармы в городе были заняты. В тот, помнится, день я получил в командова­ние вторую офицерскую роту. А в институте, в верхних до­ртуарах, жило до пятидесяти подростков и девочек, сирот-институток. Соседство было совершенно нечаянное.

Когда мы впервые увидели в зале двух пепиньерок в белых передниках, промчавшихся по блестящему паркету, они по­казались нам трогательным видением. Полковник Жебрак вызвал к себе командиров и, пощипывая усы, окинул всех светлыми глазами.

- Господа,— сказал он,— мы все бывалые солдаты. Но
стоянка в девичьем институте на мой, по крайней мере, век
выпадает впервые. Впрочем, каждый из вас, без сомнения,
отлично знает обязанности офицера и джентльмена, которо­
му оказано гостеприимство сиротами-хозяйками.

Мы разместились на ночлег, а на другой день обедали по­батальонно в институтской столовой. Сильные, молодые, ос­веженные после похода, крепко печатая шаг, тронулись Мы — восемьсот шесть штыков — за командиром батальона в институтскую столовую, чувствуя себя в парах если и не инс­титутками, то кадетами.

- Стой, на молитву! - послышался голос командира.
Всей грудью мы пропели молитву. Правда, точно к нам вер­
нулась кадетская юность.

С веселым шумом мы расселись за громадными столами. Уже захрустела кое у кого на зубах поджаристая хлебная кор­ка. Обедали мы в три смены. Командир батальона, ротные командиры и начальница института сидели отдельно, на воз­вышении, совершенно так, как воспитатели в столовой ка­детского корпуса. Щи и кашу разносили по столам институт­ки. Были трогательны эти наклоняющиеся девичьи головы в мелко заплетенных косах, свежие лица сирот в белоснежных пелеринках.

Седой Жебрак, командир 2-го офицерского стрелкового полка, был, кажется, самым пожилым среди нас. Он вызывал к себе общее уважение. В офицерской роте было до двадцати георгиевских кавалеров, все перераненные, закаленные в огне большой войны; рядовыми у нас были и бывшие командиры батальонов, но Жебрак ввел для всех железную дисциплину юнкерского училища или учебной команды. В этом он был непреклонен. Он издавал нас заново. Он заставлял переучи­вать уставы, мы должны были снова узнать их до самых тон­костей. Он сам экзаменовал:

- Господин поручик, обязанности рядового в рассыпном строю?

Иной господин поручик, георгиевский кавалер со шрама­ми на лице, начинал мяться, тогда суровый командир прика­зывал:

- Растолкуйте ему...

Для нас были установлены расписания занятий. Ночью, после похода, усталые, отбиваясь со всеми силами от могуче­го сна, мы торопились прочесть, что следовало наутро знать по книжному уставу.

Пуговица ли, шаг, винтовка — полковник Жебрак видел все. И он умел себя так поставить, что даже старшие офице­ры не решались спрашивать у него разрешения закурить. Все воинское он доводил до великолепного совершенства. Это была действительно школа.

Роты в Новочеркасске поднимались в половине седьмого, но ротный командир должен был вставать на час раньше. И вот среди самого сладкого сна в потемках рассвета слышишь стук в дверь и настойчивый голос:

— Разрешите войти?

Разрешаешь. Входит сам командир и любезно осведомля­ется, изволил ли встать ротный командир. Конечно, вылета­ешь с койки пулей.

Вскоре все хорошо поняли полковника Жебрака, и 2-й

офицерский стрелковый полк стал образцовым полком, мо-ясет быть, до того и не бывалым ни в одной армии мира.

А на дворе был май. Все так легко, светло: дуновение вет­ра в акациях, солнце, длинные тени на провинциальном бульваре, мягком от пыли, стук калиток, молодой смех, дале­кая военная музыка и вечерние зори «с церемонией», торже­ственное «Коль славен». Удивительно свежи все эти воспо­минания о Новочеркасске, названном в одном из приказов Дроздовского «нашей землей обетованной».

Через неделю после освобождения города донским атама­ном избрали генерала Петра Николаевича Краснова. На пло­щади, у Кадетской рощи, был большой парад. Наш отряд по­строился на правом фланге.

Точно еще стояла пасхальная неделя, так все было празд­нично на параде. Командующий Донской армией генерал Де­нисов подскакал к нам. По лицу донского генерала мы ви­дим, что он не знает, здороваться или нет: а вдруг господа офицеры не ответят. Ведь по уставу офицеры из строя не обязаны отвечать на приветствие.

  1. Здравствуйте, господа,— нерешительно сказал он.

  1. Здравия желаем, ваше превосходительство! — с подчер­кнутой юнкерской лихостью, как один, ответили мы.

Генерал ободрился, повеселел. Он поскакал к атаману Краснову, который уже показался в конце площади верхом на рослом коне. Краснов направил коня к нашему флангу, держа руку под козырек. Оркестр заиграл «встречу». Генерал Денисов подскакал к атаману и, наклоняясь с седла, сказал довольно громко:

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Похожие:

А. В. Туркул дроздовцы в огне iconО соблюдении гражданами правил пожарной безопасности в быту
По статистике в России каждые 4 5 минут вспыхивает пожар. Каждый час в огне погибает человек, и около двадцати человек получают ожоги...
А. В. Туркул дроздовцы в огне iconФламбе из фуа-гра со свежими ягодами
Фуа-гра порезать на небольшие стейки толщиной примерно 1 см (2–3 на порцию). Обжаривать на сильном огне в сковороде с антипригарным...
А. В. Туркул дроздовцы в огне icon«кубань в огне великой отечест венной войны»
Данный урок можно представить как панораму событий Великой Отечественной войны на Кубани, познакомив учащихся с героической жизнью...
А. В. Туркул дроздовцы в огне iconКнига шестая
Ударившись о них, он, должно быть, потерял сознание; но как долго он лежал здесь, он не мог сказать. Тогда он был, как в огне, яростный...
А. В. Туркул дроздовцы в огне iconУп по-провански (Французская кухня)
Бульон довести до кипения, положить в него помидоры вместе с соком, томатную пасту, чеснок и шафран. Варить без крышки на медленном...
А. В. Туркул дроздовцы в огне iconНа экзаменационные билеты по литературе
В сентябре 1812 г при пожаре в Москве сгорела библиотека историка и собирателя древностей графа Алексея Ивановича Мусина-Пушкина....
А. В. Туркул дроздовцы в огне icon54. Настойка табака против онкозаболеваний
Рак легких. Густой раствор чаги (2: 5) –3 столовые ложки запивать растопленным сливочным маслом, в котором в течение 1,5 часов томился...
А. В. Туркул дроздовцы в огне iconЧеловек в огне Гражданской войны (по произведениям русской литературы XX века)
Например, И. А. Бунин в своих «Окаянных днях» высказывал мысль, что человек во время Гражданской войны дичает, возвращается к первобытным...
А. В. Туркул дроздовцы в огне iconДом номер двенадцать по Гриммоуд-плейс
Он отобрал у Гарри кусочек пергамента и зажег его концом своей волшебной палочки. Записка съежилась в огне и спикировала на землю....
А. В. Туркул дроздовцы в огне iconУрок мужества, посвященный Дню памяти воинов-интернационалистов и...
С фашизмом и оказания помощи испанскому народу в отстаивании права на свой выбор. С 1936 по 1939 годы Испания пылала в огне гражданской...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2019
контакты
pochit.ru
Главная страница