На рассвете горб караколя




Скачать 416,84 Kb.
НазваниеНа рассвете горб караколя
страница1/3
Дата публикации03.11.2013
Размер416,84 Kb.
ТипДокументы
pochit.ru > Военное дело > Документы
  1   2   3
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ



НА РАССВЕТЕ



ГОРБ КАРАКОЛЯ

Да, я это видел сам. По самую рукоять вошел туда нож. В горб Караколя, прикрытый зеленым плащом Молчаливого. А я, как уже говорил, полу­чил удар по голове и упал на землю.

Может, с перепугу, а может, от сильного под­затыльника, — наверное, от того и другого, — в голове помутилось. Очухался я, когда меня подни­мали. И кто же меня поднимал?

Не удивляйтесь, потому что я сам тогда уди­вился. Караколь меня поднимал, ощупывал голову, спрашивал, все ли в порядке. А у самого из спины торчит рукоятка кинжала. Дальше такое: я медлен­но прихожу в себя и удивляюсь все больше. А Ка­раколь закидывает руку за спину, спокойно вытас­кивает из себя кинжал и начинает рассматривать.

— Хороший кинжал, — говорит Караколь, — только не по мою душу... А где же хозяева? Хозя­ева убежали.

Я хлопаю глазами, а Караколь говорит:

— Чего ты, Кеес, выпучился? Забыл, что мы с тобой циркачи? Разве можно меня проткнуть кин­жалом? Сам Голиаф этого не сумел, куда уж ос­тальным.

Дальше было всякое. Появилось сразу много народу. И тот Флорент Нейнхем, которого мы ис­кали, и городская стража. Сначала нас сцапали, потом разобрались, отпустили. Рассматривали кинжал. Флорент Нейнхем выглядел обеспокоенным и сокрушался, что стоит отойти по делам от принца, как челядь разбегается, боится вроде бы, что у принца чума и можно заразиться.

Только нам было все непонятно. Как же так? Темной ночью принц остается в доме один. Двери распахнуты, кругом бродят убийцы, и уму непости­жимо, почему они не наведались к Молчаливому так же, как прошли в комнату мы.

Флорент Нейнхем спрашивал Караколя, не ра­нен ли он. А Караколь отвечал, что ранить его не просто, и подмигивал мне.

Потом мы нашли Эле и Рыжего Лиса, а ноче­вали во флигеле рядом с домом Молчаливого. Ут­ром мы пошли к секретарю Молчаливого Брунинку. Тот уже знал про нас и обещал через день на­писать паспорта, чтобы в деревнях знали, откуда мы идем и чей приказ выполняем.

Конечно, вы понимаете, что вчерашний удар кинжалом предназначался не Караколю. Наверное, все спутал зеленый плащ Молчаливого. И думаю, убийца был не из толковых, потому что принять горбуна за высокого, статного принца можно толь­ко сдуру. Мы с Караколем думаем, что все-таки дом опустел не случайно. Уж как-то, но это подстро­или. И убийце, наверное, приказали войти внутрь и там пустить в ход кинжал. Быть может, он так бы и сделал. Но тут принц, а на самом-то деле Ка­раколь, сам вышел к убийце навстречу. Похоже, что так было дело. А может, не так, тогда пусть расскажут.

И со свечами темная история. Я потом так и не слышал ничего про эти свечи. Может, забыл о них принц, а может, ни одной не осталось, ведь Караколь выбросил их в канал. Во всяком случае, охраной Молчаливого не очень-то занимались. Так мне казалось. И потом на него много раз покуша­лись, стреляли, бросались с ножами, а кончилось это совсем плохо. Но об этом я скажу дальше.

Насчет кинжала Караколь подшучивал. Он го­ворил:

— У меня тело такое. Нож проходит, ничего не задевает.

И в доказательство здоровенной костяной игол­кой протыкал себе щеку. А крови не было. Я очень боялся, что Караколя обвинят в колдовстве. Ведь дьявольской плотью считалось то место, откуда не течет кровь. И таких мест у Караколя теперь было целых два — щека и горб.

Но все оказалось гораздо проще. Может, и кто из вас подумал на Караколя? Допустим, вы начи­тались книг против черной магии. А главная среди них «Молот ведьм». Видал я людей, которые знают наизусть эту книгу и в каждой царапине или ро­динке готовы увидеть «печать дьявола», а потому тыкать в нее иголкой, чтобы узнать, идет кровь или нет.

Если вы из таких, то бросьте это дурацкое за­нятие. Уж с Караколем во всяком случае вам бы не повезло. Сейчас я скажу, из какой дьявольской плоти были сделаны его щеки и горб, а вы утрите нос и перестаньте искать вокруг себя злых ведьм и хитрых дьяволов.

Так вот. Я все приставал к Караколю и просил показать то место, куда воткнули кинжал. По край­ней мере, ранка-то там осталась? Но вот мы улег­лись спать во флигеле рядом с домом Молчаливо­го. Лис и Эле сразу уснули, а Караколь поманил меня пальцем и шепотом попросил отвернуться. Потом сказал, что можно смотреть. Я посмотрел и сначала не разобрал, в чем дело, а потом захлопал глазами. Караколь сидел передо мной в рубашке,

но какой-то не такой... Потом только я увидел, что у него нет горба! Прямо-таки сногсшибательное зрелище! Никакого горба, ни даже горбика! Потом Караколь снова попросил меня отвернуться, а че­рез минуту опять был с горбом. Оказалось, что это не чудеса и не фокусы.

— Ты, Кеес, видно, забыл, что я рассказывал про масленичную неделю у нас в Бинше, — сказал Караколь, — как многие наряжаются горбунами в честь Караколя, побелившего Голиафа.

Гром и молния! Тысяча дамб всмятку! Караколь вовсе не был горбатым! Он был ненастоящим горбуном! А я до сих пор этого не заметил...

Помните рассказ Эглантины, как она встрети­ла Караколя? Так вот в этот день, как и многие жители Бинша, Караколь приладил себе горбик и веселился на карнавале.

— Конечно, ты, Кеес, понимаешь, что звали меня вовсе не так.

— А как же?

— Бом-билибом! — Караколь махнул рукой. — Какая теперь разница! Важно, что Эглантина на­звала меня тогда Караколем, а я полюбил ее с пер­вого взгляда не меньше, чем тот Караколь прин­цессу. С тех пор я уже не снимал горба.

— Чудак! Вот чудачина! — закричал я. — Да зачем тебе этот горб?

— А кто я без горба? — сказал Караколь. — Сын подмастерья из города Бинша? И кто я без горба для Эглантины? Неужто достойный кавалер? Да меня бы и близко не подпустили к дому Бей-сов, не будь я безобидный веселый горбун! Не будь я большая живая игрушка из старой легенды о метельщике и принцессе... Да я, брат, потому и странствую по свету, потому и живу беззаботно, что у меня горб, хоть и ненастоящий. Я развлекаю людей, а они смеются. Да и Эглантина привяза­лась ко мне потому, что любит сказки. А окажись

я перед ней обыкновенным человеком, наверное, сразу бы наскучил. Ростом я к тому же не вышел.

— Больно ты унижаешься перед этой Эглантиной, — пробормотал я, — не стал бы я надевать никакого горба, унижаться...

— Да ты погоди, Кеес, погоди. Не сразу ведь это вышло. Я тоже много раз собирался снять эту штуку. А потом смотрю — зачем? Столько на на­шей земле искалеченных и несчастных, что ходить среди них здоровым и невредимым даже как-то стыдно. Вот я и подумал: останусь горбуном. Пусть больные и увечные принимают меня за своего, а здоровые радуются, что нет у них такого горба. Буду бродить по земле, хлеб себе зарабатывать, людей веселить. Ты же сам видишь, Кеес, как горб мне помогает.

— Чем еще помогает? — проворчал я.

— Да хоть бы сегодня. Не будь этого горба, совсем конец. Видел, какой кинжалище?

Караколь дал посмотреть свой ненастоящий горб. Итак, скажу вам, хитрая штука. Не просто клок войлока, а вещь, ловко сделанная. С лямка­ми, которые надеваются на плечи, с каркасом из костяных пластинок. Внутрь кожаного чехла — тон­кой кожи чехол — вставляются бычьи пузыри. Пу­зыри надуваются воздухом, а между ними и чех­лом прокладка из мягкой свалянной шерсти. По­трогать этот горб — ну просто настоящее челове­ческое тело!

— Сам делал! — похвалился Караколь. — Я да­же с ним спать привык. А кинжал прошел сюда, смотри, меж двух пузырей, но его задержали кос­тяные пластинки.

После этого Караколь снова нацепил горб и спокойно улегся спать, а я долго раздумывал. Ни­как все-таки в толк не мог взять, для чего же де­лать себя горбатым? Никакая страшенная любовь не заставила бы меня решиться на это. С другой стороны, Караколь без горба нравился мне мень­ше. Ей-богу, намного меньше! Вот чудеса в реше­те! Во всяком случае, наутро я не стал приставать к нему с горбом, а только приглядывался искоса. А потом и вовсе решил: пусть носит... на здоровье, если нравится...

И уж конечно, не станете вы допекать меня разговорами о том, как Караколь иголкой протыкал себе щеку. Не смейтесь над бедным Кеесом... Я ведь тогда не знал, что это совсем простой фокус, что иголка уходит не в щеку, а в другую сторону, пря­чась между пальцами. Правда, Караколь уверял, что щеку можно проткнуть по-настоящему, а крови и тогда не будет, только больно. Ну, это я обяза­тельно попробую.

^ ВСЯ ГОЛЛАНДИЯ

На следующий день в Роттердаме только и бы­ло разговору, что о решении прорыть дамбы и пус­тить воду до самого Лейдена.

У городской ратуши и на Гогестраат, самой большой улице, толпами собирались люди. Они раз­махивали руками, кричали. Некоторые клялись, что в такое жаркое время вода не пойдет далеко, ну­жен сильный зюйд-вест и дожди. Другие возража­ли, они говорили, что в давние времена такое бы­вало, и море всегда помогало голландцам. Третьи сокрушались и подсчитывали предстоящие убытки. Особенно те, которые держали коров в окрестных деревнях. Теперь ведь и скот надо спасать от воды.

Я, Эле и Лис пару часов слонялись по городу и слушали охрипших от крика горожан. Потом на лестницу ратуши вышел глашатай и закричал:

— Почтенные жители Роттердама! Голландцы и прочие жители Нидерландов! Досточтимые гос­ти! Магистрат города объявляет сбор пожертвова­ний в пользу славных защитников Лейдена! С Лейденом вся Голландия! Морские гёзы во главе с ад­миралом Буазо идут на помощь! Мы приготовим суда, способные пройти по затопленным польде­рам! Мы приготовим пушки и оружие. Но все это стоит денег. Почтенные граждане, если падет Лейден, не выстоит и Роттердам! Вся Голландия ока­жется в руках папистов! Смерть кровожадным со­бакам!

— Смерть! — закричала толпа.

— Славные женщины! — кричал глашатай. — Матери наших сыновей! Начните достойное дело! Растормошите ленивых мужей, ведь нужно собрать целых сто тысяч гульденов!

— Сто тысяч! — охнула толпа.

Тут вышла хорошо одетая девушка, сняла с шеи красивое ожерелье — наверно, из жемчуга — и бросила на ступени ратуши.

— Эй! — крикнула она. — Ян Лукас, который собирается взять меня замуж! Выворачивай карма­ны, коль не раздумал!

Люди немного расступились и вытолкнули длин­ного худого парня с большим кривым носом. Вид­но, это и был Ян Лукас.

— А ну, Ян Лукас! — крикнула девушка. — Неужто уступишь своей невесте? — она стащила с пальца кольцо и бросила рядом с ожерельем.

— А что? — бормотал парень и пугливо ози­рался. — Нет у меня ничего...

— Ха-ха! — закричала девушка. — И ты со­брался взять меня в жены? Он собирался взять ме­ня в жены, костлявая жадина! Я ведь знала тебя, Ян Лукас! Смотри! — Она бросила на ступени брас­лет, а потом и обруч с украшением, которые носят незамужние девушки.

— Смотри, Ян Лукас! Твоя Роза отдает все зо­лото! Видишь, какая небережливая, возьмешь ли

такую в жены? Женщины! Видно, не впервой вы­ручать нам мужчин, чего стоите?

Тут еще несколько женщин вышли со смехом и бросили на ступени кольца, браслеты и ожере­лья. Мужчины тоже смеялись и бросали монеты. Так собирали деньги на корабли и пушки, чтобы спасти Лейден.

Мы договорились вот как: Эле и Лис вместе с Пьером отправятся в гавань искать судно «Рыба», на котором пришел из московитских земель Вер­ста, а мы с Караколем пойдем к секретарю Молча­ливого Брунинку. Мы видели его утром, но тогда он был сильно занят и велел прийти после обеда.

Так мы и сделали. Но Брунинк был занят опять. Он сказал:

— Вы знаете, какой сегодня день? Даже принц встал с постели и вместе с Бейсом поехал вдоль по Маасу. Сегодня начинаем рушить плотины в ше­стнадцати местах, Бог нам поможет. А я с подзор­ной трубой и картой заберусь на колокольню Боль­шого Собора, чтобы сделать инженерный чертеж.

Порывшись в наваленных картах и чертежных инструментах, Брунинк сказал:

— Помогите донести. Заодно увидите, что та­кое колокольня Большого Собора. В ней двести футов.

Через полчаса мы уже карабкались по деревян­ной лестнице колокольни Грооте Керк — Большо­го Собора.

— Осторожней... — говорил Брунинк. — Ле­стница очень плоха, шею недолго свернуть.

И вот мы выбрались на площадку. Я подошел к балюстраде, глянул вниз, и дух у меня захватило!

Тут еще влажный ветерок дунул с моря; каза­лось, вся колокольня качнулась. Я схватился за перила, зажмурил глаза, чтоб голова не кружи­лась. А когда открыл, вокруг раскинулась такая картина, какую я раньше и представить не мог.



Передо мной лежала вся Голландия, по край­ней мере так показалось. Небо теперь было не толь­ко вверху, но и подо мной, там, у черты горизонта. Над головой оно густо голубело, а под ногами све­тилось бледно-розовой прозрачной полосой.

Налево открылось море. Оно нестерпимо бле­стело под солнцем, а дальше в мягкой дымке про­глядывали острова. Отсюда, сверху, Голландия ка­залась ярко-зеленой, аккуратно размеченной стра­ной. Квадраты и полоски садов, огородов уходили вдаль вместе с большими прямоугольниками лугов. Кое-где прямые линии прерывались, там вклинива­лись углы невозделанных земель — маршей. Крести­ки мельниц торчали повсюду, там и здесь, темно-зеленые рощи подступали к ярко-оранжевой и крас­ной черепице деревень, сверкали шпили соборов...

— Вот там на горизонте Дельфт, — сказал Брунинк.

И вправду виднелись синеватые острые очер­тания, какой-то неясный блеск, колыхание.

— А в ту сторону Дордрехт. Зимой в ясный день можно и Лейден увидеть в хорошую подзор­ную трубу. И Лейден, и Гаагу.

Брунинк нацелил трубу в сторону Мааса.

— Так... — пробормотал он. — Работают.

Смотрели в трубу и мы. Ох и чудная штука, скажу я вам! Просто волшебная. Смотришь без нее и почти ничего не видишь, только зелень полей и блестящую ленту реки. А потом прикладываешь к глазам эту трубку и сразу различаешь не то что людей, а даже мелочь всякую, например, собаку.

Пока Брунинк что-то отмечал на карте, мы с Караколем всё хорошо разглядели. В нескольких местах вдоль Мааса и Исселя шло разрушение пло­тин. Люди работали лопатами, кирками, ломами. Задача у них не из легких. Плотины строятся крепко. В дело идут большие камни, сваи, обитые железом, известь, щебенка. Попробуйте продолбить громадину вышиной с два дома и шириной шагов в пятьдесят. Это еще что! Бывают плотины по сто шагов в поперечнике!

Но ломать — не строить. В некоторых местах уже намечались провалы. А вода, казалось, так и ждет, чтобы ей дали волю. Ведь поля и луга за дам­бами лежат ниже ее зеркала.

В одном месте, около небольшой деревеньки, я разглядел кавалькаду всадников. Брунинк тоже по­смотрел и сказал:

— Это Молчаливый. Целый день на ногах, да еще после болезни...

Брунинк долго еще смотрел в подзорную тру­бу. Потом он делал отметки на карте и объяснял:

— Откроем шлюзы в Схидаме и в самом горо­де. Если все будет хорошо, вода быстро пойдет

вперед. Гёзы на судах двинутся к Лейдену. Но на пути еще несколько дамб. Они расположены кру­гами. Испанцы, конечно, поставят на них заслоны. Задача — сбрасывать их, ломать проходы в плоти­нах и так до самого Лейдена. Половину сделает море, половину наше оружие.

Мне не хотелось уходить с колокольни Грооте Керк. Конечно, я всегда хотел быть моряком. Не раз я стоял на носу судна и смотрел вдаль с зами­рающим сердцем. А теперь, не побоюсь вам ска­зать, что мысль, почти сумасшедшая, мелькнула у меня в голове. Почему бы вот так не стоять на но­су корабля, но уже воздушного, чтобы сердце за­мирало еще больше и голова кружилась, а вся Голландия — нет, весь мир проплывал под тобой, только ветер в лицо!..

Неужели не будет никогда капитанов синего неба?

В ПУТИ

За два дня в роттердамской гавани прибави­лось много судов. Их тащили на буксире аж из Флиссингена, что в Зеландии, или из мест побли­же. Все это были плоскодонные барки, дощаники, лодки. На них зеландские гёзы пойдут на испанцев.

В некоторых местах дамбы почти прорыли, но для воды этого недостаточно, к тому же пока за­крыты шлюзы. А нам нужно поскорей выходить из Роттердама. Брунинк уже написал для нас бумагу и поставил личную печать Молчаливого. В этой бу­маге говорилось, что принц Оранский просит жи­телей деревень Схиланда приготовиться к наводне­нию. В конце стояли слова, известные каждому гол­ландцу: «Лучше потопить землю, чем потерять её!»

И вот я решил созвать тюльпанов, поразмыс­лить, как и что. Не могу вам сказать, что с нашим военным братством все обстояло хорошо. Во-пер­вых, Лис до сих пор не вступал в тюльпаны и счи­тал себя Стрекозиным Маршалом. Во-вторых, не было никаких военных учений, перекличек и вся­кого такого, что принято среди военных. Не все называли меня адмиралом, только Лис. А тот, как я уже говорил, в тюльпаны не записался. Стало быть, почти ничего военного в нашем братстве и не было. Это меня огорчало, а просто друзьями мне быть не хотелось.

Так вот я позвал тюльпанов, Лиса, конечно. Мы долго гомонили, в конце концов решили так. Я с Караколем отправлюсь по деревням. Лис, Эле и Пьер останутся в Роттердаме и разыщут Версту. Очень мы надеялись, что этот Верста займется Слимброком. Кстати, поясню, что Верста — не имя, как я сначала понял, а прозвище. По-русски так называют очень длинного человека.

В конце нашего сбора я сказал, что, может, пора распустить тюльпанов? Может, пришло вре­мя снять меня с должности адмирала, раз некото­рые об этом совсем позабыли? Но все закричали, что не согласны. А Лис произнес пламенную речь, в которой сказал, что и сам мечтает быть тюльпа­ном, а после защиты жуков-короедов в суде не­мецкого городка, может, расстанется с должностью Стрекозиного Маршала и тогда прямо к нам.

В общем, немного меня успокоили.

На следующее утро мы с Караколем вышли из Роттердама. План был такой: пойдем прямо на Лейден до деревни Зутервуде. Будем заходить на каж­дую ферму, что по дороге. На этом отрезке испанцев, как нам сказали, немного. Только в крупных поселках. А вот после Зутервуде стоят уже круп­ные части, туда не советовали соваться.

На весь этот путь, учитывая зигзаги по дерев­ням, думали затратить денька три. Примерно в та­кой срок и ждал нас назад Брунинк. Прощаясь, он между прочим сказал:

— Хорошо бы, вы все рассмотрели по дороге. Где сколько испанцев, какие части. Не упускайте ни одной мелочи, пушки считайте, даже мушкеты.

И вот мы в дороге. Жара невыносимая! Караколь через каждые сто шагов мочит лицо и шею в канаве. Он говорит:

— Как думаешь, Кеес, зачем нас послали?

— Как, — говорю, — зачем? Ясно зачем, в бу­маге написано.

— Ну, а кроме бумаги?

— А кроме бумаги, считать испанские пушки.

— Так вот, за этим нас и послали.

— Не только за этим. Главное — предупредить буров о наводнении. Мне сам Молчаливый сказал.

— Послушай, — сказал Караколь, — сколько дней прошло, как начали разрушать дамбы?

— Три дня.

— А когда кончился Кермис, на который съез­жаются люди со всего Схиланда?

— Два дня назад.

— Так неужели ты думаешь, что жители всех деревень, включая и Зутервуде, где мы поворачи­ваем назад, уже не знают о наводнении? Ведь мно­гие из них были в Роттердаме на Кермисе и виде­ли, как делают проходы в плотинах.

Я остановился как вкопанный. Такая мысль в голову не приходила. В самом деле! Тогда зачем же нас послали, да еще дали бумагу с печатью?

— Эх, адмирал! — говорит Караколь. — Не научился ты еще разбираться в некоторых делах. Бумага только видимость. Ведь мы идем в места, занятые испанцами. Представь себе, нас схватят. А тут бумага: оказывается, мы всего-навсего бла­городно предупреждаем жителей о наводнении. За­меть, Кеес, не только жителей, но и самих испан­цев. Возможно, Молчаливый надеется, что при уг­розе испанцы без боя оставят позиции. Так ска­зать, нагоняет страха. Но главное, как я уже говорил, — это пушки. Пушки, испанские гарнизоны. Гёзам нужно точно знать, где и что их ожидает...

— Так почему же нам просто не сказали? На это Караколь внушительно ответил:

— Мы, Кеес, с тобой еще не такие важные птицы, чтобы принц с нами просто разговаривал. Он, может, таких, как мы, по сто человек в день принимает и всем дает поручения. Есть у него время рассказывать тонкости!

До полудня мы побывали в нескольких дерев­нях. Теперь я уже не надеялся, что крестьяне бу­дут нас благодарить за весть о наводнении. Как и предсказывал Караколь, они всё уже знали, а нас встречали по-разному. Одни косились подозритель­но, другие поили молоком и предлагали сыра.

Испанцев мы видели пока два раза. Маленькие посты но несколько человек. Но у Ландсхейденской дамбы стоял целый лагерь, здесь я увидел лег­кую пушку и два фальконета. Посчитать солдат не удалось: лагерь расположился в стороне от дерев­ни. Не могли же мы с Караколем нахально подой­ти к палаткам и пересчитывать мушкеты в козлах!

Довольно далеко отошли от дамбы, как вдруг увидели, что навстречу движется какой-то отряд. Доносились обрывки песни, заунывной такой, с над­рывом. Поближе сошлись, и я различил слова при­пева:

Огой-хохой, ого-га-га,

ну что за жизнь, дери-нога!

Ей-богу, чудная песня! Впереди нестройной ко­лонны колышется грязно-белый флаг. Высокий го­лос затягивает на ломаном голландском:

Они нас радостно встречали,

почет и деньги обещали,

мы воевали вместе с ними,

а возвращаемся пустыми!



И тут все подхватывают вразброд:

Эх, нет ни денег, ни почета,

а искалеченных без счета!

Огой-хохой, ого-га-га,

ну что за жизнь, дери-нога!

А впереди толстый усатый человек с белым флагом. И сильно я подивился, когда узнал в нем сержанта Готескнехта, а следом его копейщиков, только без копий. Копья ворохом лежали в повоз­ке, запряженной понурым ослом. Я посмотрел на­лево, направо, назад, — кругом ни одного кустика, негде спрятаться, некуда бежать. А отряд подошел совсем близко, и Готескнехт увидел меня.

— О, малшик! — сказал он. — Ты не попаль нах Маркен? Хитрый малшик! Ну нишего, нишего. Сержант Готескнехт уже не вояк. Пшик! Талер нет, дом Гронау нет. Я бросаль эта война, шёрт поби-рай! Нишего давно не получай, ни один талер. Я не желай воевать этот испански швайн!..

Пока Готескнехт говорил, копейщики разом со­шли с дороги и уселись отдыхать. Готескнехт вы­тер лоб огромным платком и тоже сел на обочине.

— Фуй! Какой жара! Германия не имей такой жара. Я желай ходить нах хаузе, дом, понимай? Пшик! Ни один талер не получай цели год! Этот испанский швайн! Я и майне камраден ходить домой, нах хаузе. Я имей бели фляг, больше не воевай. Дас ист майн летцтер криг, мой последний война!

Ну, вы что-нибудь поняли? Я-то, конечно, ра­зобрался. Сержант Готескнехт и его копейщики чис­лом около ста решили плюнуть на эту войну и по­даться домой в свою Германию. Наверное, совсем потеряли надежду получить жалованье за послед­ний год. И песню успели сочинить, особенно мне понравился припев:

Огои-хохон, ого-га-га,

ну что за жизнь, дери-нога!

Пока Готескнехт кряхтел и вытирал пыль со лба, с бешеным топотом подлетела целая рота ка­валерии и окружила сидящих копейщиков, а стало быть, и нас с Караколем.

— Встать! Изменники! — закричал офицер на гарцующем коне. А остальные направили на копей­щиков пистолеты.

—Што это есть, шёрт побирай? — спросил Го­тескнехт, и жилы на его лбу вздулись.

— Приказ полковника Вальдеса вернуться вам в лагерь!

— А я не желай слюшать приказ этот испан­ский вояк! — заявил Готескнехт. — Я ходить нах хаузе, домой!

— Молчать! — закричал офицер и выстрелил из пистолета в воздух.

Копейщики испуганно вскочили.

В общем, что там говорить... Мы неожиданно оказались в плену вместе с копейщиками Готескнехта. Офицер ни за что не хотел нас отпускать.

— Подстрекатели!.. — кричал он. — Шпионы Оранского! А вы, изменники... выпороть всех!

Как ни упирался Готескнехт, пришлось ему по­строить копейщиков и в окружении кавалеристов двинуться обратно. Нас повели туда же.

— О! — сокрушался Готескнехт. — Бедный малшик! Германия малшик не воевай. Голланд смеш­ная страна. Я не желай воевать против голландски малшик!
  1   2   3

Похожие:

На рассвете горб караколя iconОднажды на рассвете пятнадцать человек в синих с серебром ливреях...
Однажды на рассвете пятнадцать человек в синих с серебром ливреях вышли из ворот Хэвенхерста и отправились в путь. Все они имели...
На рассвете горб караколя iconLiber Resh vel Helios, sub figura cc" ("Книга Реш, или Гелиоса, под номером 200) Алистер Кроули
Приветствуй Солнце на рассвете, обратившись лицом на восток и совершив знак своей степени. И произнеси громким голосом
На рассвете горб караколя iconОсанка человека дает много информации о человеке, о его физическом...
Горб это состояние души. У тебя что, душа горбатая? Как-то сразу хотелось выпрямиться и доказать, что это неправда. На самом деле,...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2019
контакты
pochit.ru
Главная страница