Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74




НазваниеСборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74
страница9/13
Дата публикации30.05.2013
Размер2,54 Mb.
ТипСборник статей
pochit.ru > Право > Сборник статей
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   13

Роман У.Фолкнера «Шум и ярость»

как дидактическая система эпохи модернизма

Проблема модернизма, возникшая на горизонте отечественного литературоведения в 60-х годах ХХ века, в эпоху постмодерна, завороженную апофатическим стилем Ж. Деррида, постепенно переместилась к периферии научных интересов. Однако, на наш взгляд, она не потеряла своей актуальности. В наше время, когда мир живет под тоталитарным давлением иронии, безжалостно сокрушающей все без разбора идеалы и авторитеты, модернизм, как искусство, стремившееся передать трагизм современной действительности, поиск утерянного в результате духовного кризиса смысла жизни высвечивается своей новой гранью. Если раньше модернизм признавался теоретиками искусством упадочническим и пессимистичным (см. работы Д.В. Затонского, А. Зверева, Л.Г. Андреева и др.), то сегодня он представляется искусством, которое по своему пафосу близко к религиозному. Практически во всех модернистских текстах осмысляется ситуация потери идеалов и предпринимается попытка обрести новую мировоззренческую платформу, создать новую религию, в которой в качестве объекта поклонения выступает искусство.

Характеризуя духовную ситуацию ХХ века, американский философ и богослов Серафим Роуз писал: «Наше время – время абсурда, когда непримиримое соседствует бок о бок, иногда в душе одного и того же человека; когда все кажется бессмысленным, когда все разваливается, потому что утрачен центр, связующий это все. Верно, конечно, и то, что повседневная жизнь внешне течет, как обычно, хотя вызывает подозрение ее горячечный темп; кажется, что человек способен «продержаться», протянуть со дня на день. Трудно за это упрекать; современная жизнь нелегка и малоприятна. Однако тот, кто мыслит, кто задается вопросом, что же под обманчивым покровом современности в нашем странном мире на самом деле, никогда не сможет почувствовать себя хотя бы относительно уютно, никогда не примет этот мир за «нормальный» [14, 610].

Модернизм, как отмечает А. Зверев, был вызван к жизни «нарастающим в рамках…сознания чувством краха первооснов миропорядка, распада духовной целостности. Его питательная среда – ощущение омертвелости нравственных идей и культурных традиций, усиливающееся с ростом отчуждения человека в буржуазном мире» [6, 11]. Изменения исторического контекста, духовной ситуации повлекли за собой изменения художественной формы, появление новой эстетической системы, которая позднее была названа модернистской. По мнению Д.В. Затонского «процесс модернистского творчества есть процесс превращения реальных явлений, событий, проблем в идиомы, символы, знаки – т. е. абстрактные формы, которые не отражают действительность, а лишь ее символически моделируют, создают нечто вроде адекватного ей душевного настроения» [5, 156].

Порывая в своих манифестах с реалистической традицией, многие модернисты (как наследники декаданса) отказывали искусству в его связях с нравственностью и в способности как-то влиять на действительность, на читателя, т. е. в дидактичности. Афористичные заявления О. Уайлда о сущности и назначении искусства – «нет книг нравственных или безнравственных. Есть книги хорошо написанные или написанные плохо»; «этика… искусства – в совершенном применении несовершенных средств»; «художник не моралист. Подобная склонность художника рождает непростительную манерность стиля» [15, 20-21] – были восприняты модернистами в качестве аксиом, требующих текстового воплощения.

Однако, на наш взгляд, любой литературный текст обладает дидактическим потенциалом, поскольку «воспитательная целенаправленность присуща литературе по самой ее природе» [10, 68]. Так или иначе, любой текст формирует сознание читателя, каким-то образом воздействует на него. По нашему убеждению, не существует недидактических текстов, существуют лишь разные способы реализации дидактического начала в литературных текстах разных эпох и эстетических направлений.

В связи с этим следует говорить о существовании дидактической функции и в так называемых модернистских текстах. Об этом свидетельствуют многие черты модернистской эстетической системы, например тяготение к притчевой форме, часто выражающееся в универсализации и некой схематизации героя, расширении пространственно-временных характеристик до «везде» и «всегда», масштабности, глобальности конфликта и т. д.

Однако, в рамках эпохи модернизма то и дело возникали тексты, определенным образом синтезирующие в своем художественном пространстве гуманистические традиции реализма (с его стремлением отразить в своих творениях жизнь личности, ее проблемы, ее осмысление современности) и модернистскую технику. К таким текстам можно отнести и тексты У. Фолкнера.

Роман «Шум и ярость», пожалуй, один из самых исследованных романов Фолкнера. Работы 60-80-х годов, посвященные этому тексту американского писателя сходятся в одном: роман демонстрирует распад американской семьи, трагическое противостояние человека и мира. М.О. Мендельсон пишет, что «в романе «Шум и ярость» Фолкнер как бы воплотил мрак, царивший тогда в его душе» [8, 212]. Исследователь отмечает (отражая одну из основных мыслей многочисленных суждений о писателе), что «мало кто из американских романистов середины ХХ века может сравнится с Фолкнером по силе изображения того вопиюще антигуманного, нравственно фальшивого, что таится в недрах буржуазного общества, по умению передать атмосферу распада, приближающейся катастрофы, проникнуть в глубину сумеречного сознания людей надломленных, объятых страхом, а то и находящихся во власти какого-нибудь маниакального устремления. В книгах Фолкнера…порой дает себя чувствовать поистине гипнотическая сила, заставляющая отдаваться непреодолимо въедающемуся в душу ощущению тоски, безысходности, ужаса» [8, 200]. С некоторыми из этих утверждений трудно не согласиться. Фолкнер действительно изображает катастрофичность настоящего, трагизм человеческого существования, однако его тексты лишены пессимизма, тоски и безысходности. Демонстрируя читателю целый ряд негативных, отталкивающих образов, писатель стремится заставить его сделать выбор в пользу вечных ценностей – Добра, Любви, Милосердия. Именно такой способ общения с читателями был необходим в тот период. Одна из представительниц южной литературы Флэннери О’Коннор так объясняет данный феномен в одной из своих статей: «Если вы имеете основания думать, что ваши читатели придерживаются таких же взглядов, как и вы, то можно немножко успокоиться и разговаривать нормальным языком. Но если вы полагаете, что это не так, тогда нужда заставляет вас передавать свои представления о жизни методом шока: глуховатым приходится кричать, а для полуслепых – рисовать большие и вызывающие удивление картинки» (Цит. по [8, 199]).

Сам Фолкнер называл себя гуманистом и говорил, что по его глубокому убеждению «писатель использует натурализм или романтизм», или реализм, или модернизм лишь как орудия, «чтобы рассказать нам правдивую, трогательную, знакомую, старую историю о человеческом сердце в его конфликте с самим собой и сражающемся за правду и за древние человеческие истины: любовь, надежду, страх, сочувствие, корысть, похоть» [16, 373].

На протяжении всей творческой биографии Фолкнер считал своим долгом «рассказывать людям об их пороках так, чтобы вызвать у них гнев или стыд, чтобы они могли бы исправиться» [16, 195]. По его мнению, «цель каждого писателя – помочь людям обратить их взор ввысь» [16, 127]. В этом главная дидактическая задача не только данного романа американского писателя, но и всего его творчества.

Нужно отметить, что роман «Шум и ярость» – самый «модернистский» (по своей стилистике) из всех романов У. Фолкнера, однако построен он с учетом той дидактической задачи, о которой мы упоминали выше. Попробуем проанализировать данный текст с точки зрения его дидактической функциональности.

Начнем с того, что роман «Шум и ярость», как и многие модернистские романы, представляет собой роман-притчу. Объясняя склонность авторов ХХ века к данной жанровой разновидности романа Т.А. Хитарова отмечает, что «модель мира, открывшаяся в художественной словесности 20 века (как в модернистском, так и в постмодернистском вариантах) заметно отличается от духовно-эстетических миров предшествующих литературных направлений. … Соединение романа и притчи в одной жанровой форме – проявление знаковых тенденций искусства 20 века, которое (в лице Сартра и Камю, Брехта и Акутагавы, Голдинга и Платонова, Мердок и Булгакова) активно ищет адекватные поэтические приемы для художественного структурирования нового мышления. Роман-притча призван прояснить и «освятить» новое знание, требующие лаконичных дидактических аллегорий, не препятствующих романной протяженности текста» [19, 12].

В соответствии с притчевым характером повествования строится весь текст романа Фолкнера. Так, согласно определению, данному С.С. Аверинцевым, центральной ситуацией для притчи является ситуация этического выбора [2, 305]. Композиционно роман «Шум и ярость» представляет собой не что иное как несколько вариантов решения одной и той же экзистенциальной проблемы, проблемы существования. Каждый из рассказчиков (за исключением Бенджи, который не способен на подобный поступок в силу своего слабоумия) решает ее по-своему, так или иначе осуществляя свой выбор. Согласно логике текста и его дидактической направленности, читатель также должен выбрать для себя вариант решения.

1-я глава (рассказчик Бенджамин Компсон) погружает читателя в хаос обрывочных и спонтанных мыслей, чувств, ассоциаций. Временные пласты перемежаются, образуя единое нераздельное Время, притчевое «абсолютное настоящее». Фрагментарное повествование, отражающее мерцающее сознание рассказчика – идиота Бенджи, вводит читателя в роман, знакомит его с героями и основными событиями, задает тон роману, создает его атмосферу, формирует настроение. Притчевое начало в данной главе эксплицитно практически не выражено. Оно выявляется лишь в контексте всего романа. Восприятие этой части романа как одной из глав притчевого повествования возникает при соотнесении событий, о которых рассказывает Бенджи с общим смыслом и замыслом романа, заглавие которого явно отсылает нас к предсмертному монологу Макбета из одноименной трагедии У. Шекспира. Жизнь представляется в нем как сказка, рассказанная идиотом, полная шума и ярости и лишенная смысла (акт V, сц. 5).

Иными словами, в первой главе, писатель представляет нам один из взглядов на жизнь, который очень напоминает модернистскую картину мира, с ее хаотичностью, раздробленностью, бесправием и бессилием человека, с его неспособностью противостоять судьбе, его обреченностью на страдание (именно так видит мир Бенджи).

Сам У. Фолкнер признавал, что первая глава представляет собой квинтэссенцию романа. По его словам, в трех других главах он лишь развивал то, о чем было сказано в первой. В предисловии к роману Фолкнер пишет: «Я только лишь начал писать о том, как брат с сестрой брызгались водою в ручье и сестра упала и промокла… <…>) (имеется в виду эпизод игры детей из первой главы [17, 342] – Г. В.)

Я видел, что мирное поблескивание ручья должно обратиться в мрачный, суровый ток времени, и этот поток унесет сестру в порок и стыд» [16, 22]. Так, сцена игры детей в ручье превращается в тексте романа в притчу о жизни одной семьи и всего человечества, уносимого, поколение за поколением, в мрак смерти.

На актуализацию притчевого начала в 1-й главе романа «Шум и ярость» направлены и аллюзивные связи, выстраиваемые Фолкнером. В первую очередь это, несомненно, библейские аллюзии, на которые указывают многие исследователи. Так, указывая на близость фолкнеровского стиля к библейской образности и стилистике, Н. Анастасьев замечает, что «не просто сюжеты и не просто стиль искал в Библии Фолкнер – в ней он, думается, усмотрел…некий образец, некий общий эстетический принцип построения материала, который отвечал его, писателя ХХ века, внутренней художественной задаче» [3, 15]. Характеризуя стиль Фолкнера, Анастасьев ссылается на статью С.С. Аверинцева «Греческая «литература» и ближневосточная словесность», в которой ученый, деля литературу на два типа, отмечает: «Греки живут настоящим, Восток – всем временем. Ближневосточная поэтика – поэтика притчи; люди изображаются лишь в связи со смыслом действия, а не как объекты описания» [1, 66]. Сопоставляя библейский стиль и стиль Фолкнера, Анастасьев делает вывод (на наш взгляд совершенно справедливый) о том, что писателю близка именно библейская интерпретация человеческого бытия, мира, времени.

Л.Н. Татаринова в своей работе «Фолкнер (религиозно-философские аспекты творчества)», также указывая на активизацию Фолкнером библейской образности, отмечает тот факт, что смысловое поле образа Бенджамина Компсона включает в себя несколько параллелей: Бенджи – библейский Иосиф Прекрасный, ветхозаветный прообраз Иисуса Христа; Бенджи – брат Иосифа Вениамин, «воплощение добра, кротости и юности» [12, 13]; Бенджи – Иисус Христос (на существование этой параллели указывает возраст героя – 33 года).

Образ рассказчика 1-й главы содержит в себе, по замыслу Фолкнера (на это указывает функциональная роль данного образа в романе), еще одну аллюзивную связь: Бенджи – князь Мышкин, герой романа Ф.М. Достоевского «Идиот». На существование данной параллели указывает множество факторов. Так, неоднократно Бенджи именуется в тексте «идиотом» (idiot [20, 33]), такое же прозвище получает в обществе и Мышкин. Несмотря на то, что в случае с героем Достоевского это знак его непохожести на людей мира сего, а в случае с Бенджи это медицинский диагноз, оба героя становятся символами нравственной чистоты. В «Предисловии» к роману автор, характеризуя своего героя, пишет: «Ему назначено быть идиотом, чтобы он не только (как и Дилси) не поддался будущему, но и (в отличие от Дилси) полностью отринул это будущее. Без мысли и без понимания, бесформенный, бесполый, похожий на нечто безглазое и безгласное, жившее, существовавшее – единственно благодаря своей способности страдать… рыхлый, тычущийся слепо… беспомощный ком неосмысленной вселенской муки, бытующий во времени, но вне ощущения времени…» [16, 23]. Глубокая душевная патология героя Фолкнера лишь усиливает трагический потенциал данного образа, неизлечимая и беспросветная болезнь которого способствует созданию трагического пафоса романа. Кроме того, посредством аллюзивной связи «Бенджи – князь Мышкин», образ Бенджи вновь сближается с образом Христа.

Как уже упоминалось, первая глава романа настраивает читателя на философский лад, на раздумья о смерти. Выстраивая хронологию событий, мы обнаруживаем, что одна из первых сцен, в которых семья Компсонов появляется перед нами в полном составе – это сцена, связанная со смертью бабушки. С этого момента экзистенциальная тема жизни и смерти станет главной темой романа.

Интересно то, что ни бабушка, ни ее смерть не изображены в тексте. Мы не можем также сказать, что в тексте отражено отношение детей к этой смерти, ее восприятие детским сознанием, так как детям не сказали о том, что их бабушка умерла. Читатель знает только то, что их отослали на луг, подальше от дома, чтобы не травмировать детскую психику смертью близкого человека. Поступок взрослых, отправивших детей на луг, напоминает поступок отца Будды, который, заботясь о своем сыне, хотел оградить его не только от страданий и трагедий окружающего мира, но даже от их лицезрения и размышления над ними.

Основной пафос этой сцены – страстная жажда детей узнать, что же скрывают от них взрослые. Наибольшим желанием узнать правду, а также наибольшей смелостью отличается Кэдди, сестра Квентина, Джейсона и Бенджи (любимая героиня Фолкнера, которую он называл «фундаментом повествования»), именно она залезает на дерево, чтобы заглянуть в окно дома. Многие критики (В. Толмачев, Н. Анастасьев и другие) называют Кэдди центром, внутренним зеркалом романа, его эмоциональным началом (см. В.М. Толмачев «От романтизма к романтизму», Н.А. Анастасьев «Владелец Йокнапатофы» и др.).

В тексте первой главы романа «Шум и ярость» Фолкнер изображает, как, желая узнать, что все-таки происходит дома, Кэдди залезла на грушу и, заглянув в окно, увидела смерть. Вводя данную сцену в роман, Фолкнер вводит тем самым тему трагичности человеческого существования, акцентирует внимание на том, что каждый человек рано или поздно вынужден столкнуться с несправедливостью и смертью, с несчастьями и горем. Столкновение это неизбежно, и совершенно естественно желание человека познать эти явления, осмыслить их. В этом познании – его награда и наказание (явно звучит здесь библейский мотив Древа познания, Первородного греха и его последствий для человечества).

В сцене похорон бабушки звучит еще один библейский, а точнее, евангельский мотив. В 19 главе Евангелия от Луки некий человек (Закхей, начальник мытарей) будучи мал ростом, залезает на дерево, чтобы сверху среди толпы народа увидеть Христа Спасителя, символ вечной жизни и Воскресения. Кэдди же залезает на дерево, чтобы увидеть смерть, от встречи с которой их, детей, стремятся уберечь взрослые.

Таким образом, известный евангельский образ получает у Фолкнера диаметрально противоположное значение. Герой евангельского текста стремится к Вечной Жизни, к Воскресению, символ которого – Иисус. Человек же XX века, больше тянется к смерти, чем к жизни (как тут не вспомнить эстетизацию смерти в литературе декаданса, символизма, а также знаменитое Ничто экзистенциалистов, заменившее им Бога). Феномен смерти буквально очаровывает современного человека, чтобы жить дальше ему необходимо осмыслить ее значение. Он обречен на такое познание, и как бы он не хотел избежать его, это ему не удастся.

Знаменательно то, что именно Кэдди, одна из любимых героинь Фолкнера, носительница женского начала, проявляет наибольший интерес к тому, что происходит в доме (к похоронам и смерти). Это объясняется тем, что, по мнению Фолкнера, женщина наиболее близка к тайне смерти.

Как справедливо отмечает Л.Н. Татаринова, «женские образы у Фолкнера часто трактуют как воплощение природного гармонического начала, но это не совсем так. «Безмятежное», спокойное, женское (Лина Гроув, Юла Сноупс, Нарцисса Бенбоу и другие) с одной стороны, противопоставлено бездушному, жестокому (Флем, Джейсон, Компсон и другие), но с другой – страдающему, мужскому началу – гамлетовскому (Квентин, Генри, Джо Кристмас)» [11, 60]. Что же касается Кэдди, то для нее характерно не просто «безмятежное», спокойное, женское (хотя и этого у нее с избытком), но и трагическое, сексуальное начало.

Еще в «Солдатской награде» Фолкнер сближает секс и смерть: «Секс и смерть, – пишет он, – вход в мир и выход из него. Как неразделимо мы связаны с ними!» (Цит. по [3, 44]).

Фолкнер наделяет женщину неким тайным знанием, знанием законов жизни и смерти. Этот мотив (мотив тайного знания) мы можем встретить и в других текстах писателя. Например, в «Медведе» Айк Маккаслин размышляет: «Она (жена – Г.В.) загодя знает больше, чем я смог узнать из всего слышанного за все охоты в лагере, где вместо книг досужие мужские разговоры. Им от рождения ведомо и до скуки ясно то, к чему парень приближается в четырнадцать-пятнадцать лет вслепую, с боязливой дрожью» [18, 385].

Обладают «тайным знанием» многие героини Фолкнера, однако Кэдди Компсон принципиально отличается от них тем, что, чувствуя в себе это знание и пытаясь его осмыслить, воспринимает данную свою способность как наказание, проклятье (в такой трактовке явно прослеживается христианское отношение Фолкнера к проблеме познания, ведь, согласно Библии, знание добра и зла – следствие грехопадения первых людей, следствие первого отступления людей от Бога и Его заповедей).

Тем не менее, именно близость женщин к тайнам жизни и смерти позволяет лучшим из них преодолевать смерть (Кэдди, Квентина, Дилси), в то время как лучшие из мужчин (Квентин, Баярд Сарторис) погибают в схватке со временем. Природное начало очень сильно в женщине, и именно оно, по мнению Фолкнера, помогает ей выжить. Именно благодаря особой жизненной мудрости женщина находит в себе силы идти на компромисс с миром. Мужчина же, ведомый в большинстве случаев, рассудочным, рефлексирующим, анализирующим началом, своим анализом и иронией разрушает окружающий мир, вследствие чего отторгается им. Бескомпромиссность и радикализм чаще всего губит героев-мужчин Фолкнера.

Все это отнюдь не означает того, что писатель принижает роль разума в человеческой жизни. Он лишь констатирует факты: «Жизни нет дела до добра и зла <…>. Жизнь – это движение, и важно лишь то, что заставляет человека действовать: честолюбие, власть, удовольствие» [17, 241]. В своем понимании разума и познания Фолкнер лишь продолжатель древней библейской традиции, ведущей свое начало от Екклесиаста: «во многой мудрости много печали; и кто умножает познание, умножает скорбь» (Еккл., 1, 17-18).

Во 2-й главе Фолкнер доверяет повествование другому рассказчику, брату Бенджамина, Квентину Компсону. Здесь мы также встречаемся с фрагментарным, разорванным, хаотичным повествованием, потоком сознания человека, находящегося на грани самоубийства. В беседе со студентами Виргинского университета Фолкнер характеризует повествователя этой главы так: «У Квентина «больное» зрение… возможно, он вообще ничего ясно не видит…» [16, 355-356]. «Он /Квентин – Г.В./ сожалел и горевал о гибели того порядка, распад которого у него не хватило мужества пережить» [16, 417]. По мнению критиков, Квентин – «герой – «идеолог», мучающийся лежащим на Компсонах «проклятьем» и переживающий поступок Кэдди как крушение всего мироздания» [7, 212]; «вконец отчаявшийся, утративший волю к действию Гамлет, не желающий мириться с неизбежностью» [4, 152].

Квентин Компсон по-своему решает проблему существования. Одним из способов репрезентации притчевого начала в данной главе является возникающая в тексте параллель «Квентин – Гамлет», которая актуализируется в тексте целым созвездием гамлетовских аллюзий (мотивы «борьбы со временем», «тени отца», «воды-времени» и др.). Эта глава может быть прочитана как притча о вконец отчаявшемся Гамлете ХХ.

У. Фолкнер предлагает читателю свою интерпретацию гамлетовского образа, причем нужно отметить, что в пространстве фолкнеровского текста возникает две интерпретации шекспировской трагедии. Одна, в духе театра абсурда, принадлежит Квентину и разыгрывается в его потоке сознания. Другая же принадлежит автору и представляет собой притчу о существовании человека в трагическую эпоху. В интерпретации Квентина трагедия бытия мрачна, безысходна, в интерпретации же Фолкнера прорыв в будущее, «снятие» безысходности осуществляется через образ Дилси, с которой Фолкнер связывает идею Воскресения, спасения человечества.

Отравленный нигилизмом и рефлексией Квентин не видит смысла в жизни, ведь мир, по его мнению, развратен, холоден и порочен. Сын своего времени, Гамлет своего времени, не верит он и в жизнь вечную, проповедуемую в Евангелии. Однако жажда вечности у него так велика, что Квентин создает свою религию – религию смерти, соединив пуританское учение о грехе, о наказании за грех, об аде и декадентскую философию смерти. Его жертвенность – также часть ритуала этой религии, бог которой – смерть. Квентин верит в ад, но не в рай. Эдем для него лишь преддверие ада, т. е. земной жизни и связан с наказанием, изгнанием.

Квентин воспринимает рай лишь как место, где случилось грехопадение; как место утраты, а не обретения; как начальную точку трагической истории человечества, а не как место единения с Богом. Он, Гамлет XX века, насквозь изъеденный отчаянием, не хочет Спасения (в христианском понимании этого слова), отказывается от него, однако хочет быть в аду и защищать от пламени сестру. Квентин по-своему жаждет бессмертия, но, согласно его философии, бессмертие в христианском смысле, ныне, в царстве времени и смерти невозможно. В его сознании возникает иное представление о бессмертии. Оно весьма своеобразно, но вполне соответствует его новой декадентской религии смерти. Это бессмертие в аду.

Квентин, как и Гамлет, герой мысли, а не действия. Конфликт, в который он вступает – конфликт героического прошлого и прагматического, пошлого настоящего – возникает в его сознании. Причина трагедии Квентина в его мысли, во внутреннем разладе, в обостренном восприятии зла. Оба героя (и Гамлет, и Квентин) ищут смысла жизни, оба они потеряли веру в Добро. Внешним толчком к этому и у того, и у другого является женщина, ее природа, заложенная в ней способность к измене, к предательству. Отсюда – лейтмотив смерти и в шекспировской трагедии, и в роман У. Фолкнера. И Гамлет, и Квентин – герои переходного времени. В Гамлете Возрождение осмысливает Средневековье, в Квентине – XX век прощается с XIX. Причем и у Шекспира, и у Фолкнера это не просто ностальгия по ушедшему, а более сложная гамма чувств и мыслей, это интеллектуально- аналитический путь. Отсюда и тип героя – философский герой.

Необходимо отметить, что мотивы времени и борьбы с ним, получающие актуализацию в данной главе и также становящиеся здесь лейтмотивами, способствуют концентрации читательского внимания на проблеме времени. Лексема «время» в художественном пространстве У. Фолкнера имеет не только отрицательную коннотацию. Каждый из героев воспринимает время в соответствии со своей жизненной философией. Если же говорить об авторской философии времени, то в текстовом мире У. Фолкнера время цельно. Писатель всегда говорил, что «не существует накакого «было» – только «есть»» (Цит. по [4, 109]). «Есть только летучий миг – настоящее, в которое я включаю и прошлое, и будущее – вечность» [16, 135]. То же самое понимание времени мы встречаем и в мифе. Мифологическое Время – время цельное, самодостаточное время. Люди, живущие в мифе, так же не разделяют его на прошлое, будущее и настоящее. Для них существует только настоящее Время, Вечность.

Нужно отметить, что некоторые из любимых героев У. Фолкнера также живут в этом цельном, неразделенном Времени. К ним можно отнести Дилси из «Шума и ярости», Сэма Фазерса и Айка Маккаслина из «Медведя» и некоторых других. Эти люди не выпадают из времени, не борются с ним, не противостоят ему. Жить им помогает мудрость и любовь ко всему, что их окружает. Их «время» содержит в себе всю полноту Времен (такое же восприятие времени и у упоминаемого в тексте второй главы католического святого Франциска Ассизского). Трагедия же Квентина в том, что он не может совместить в себе два времени (мифологическое прошлое и современность). Его маниакальное стремление к смерти можно объяснить его стремлением уйти из времени, победить его и выйти в Вечность. Повествователь 3-й главы – еще один представитель семейства Компсонов, Джейсон Компсон – младший. В отличие от двух других братьев, Джейсон – прагматик с пустою душой. В жизни его интересуют только деньги и возможность сделать карьеру. Он совершенно бездушное существо, неспособное ни на любовь, ни на сострадание.

Его поток сознания – еще одна интерпретация проблемы человеческого существования, еще одна оценка судьбы семейства Компсонов, однако «если Бенджи она явилась в обличье трагически-бессознательном, а Квентин этот трагизм осознал, то Джейсон…свел ее к вполне прозаической схеме» [3, 77]. Мир Джейсона – мир пошлости, духовной несостоятельности, ненависти (как замечает автор в «Предисловии» к роману, «мстительной ярости» [16, 22]). Это мир, с которым пытается бороться и от которого бежит в Вечность смерти Гамлет-Квентин. Фолкнер характеризует Джейсона через грубую, совершенно лишенную каких-либо глубоких рассуждений о жизни, речь – холодную, отрывистую, без образности. Отношение Джейсона к Бенджи, Кэдди, к Квентину, к Дилси, к матери (которая возлагает на него все надежды и считает его своим истинным сыном) также идентифицируют его как отрицательного героя.

Холодность, бесчеловечность, бездуховность Джейсона и его матери писатель подчеркивает и через описание их внешности. В четвертой главе романа, он пишет: «…сын и мать застыли друг против друга в одинаковых…позах – он, холодный («cold» [20, 295]) и остро глядящий карими с черной каемкой глазами камушками, коротко остриженные волосы разделены прямым пробором и два жестких каштановых завитка рогами на лоб пущены, как у бармена с карикатуры; и она, холодная («cold» [20, 295]) и брюзгливая (курсив наш – Г.В.), волосы совершенно белые, глаза же с набрякшими мешками, оскорбленно – недоумевающие и такие темные, будто сплошь зрачок или начисто лишены его» [17, 540]. Таким образом, 3-я глава символизирует собой холодный мир, который словно сгущается в романах Фолкнера. Однако 4 глава, являясь своеобразно развязкой романа, своего рода авторским резюме, демонстрирует нам возможность победы Человека над холодным, равнодушным и прагматичным миром. Победу эту Фолкнер связывает с образом Дилси.

Ж.-П. Сартр, в 40-е годы посвятивший роману «Шум и ярость» статью «Время у Фолкнера», писал, что все герои этого романа (в том числе и Квентин) смотрят в прошлое: «За пределами… настоящего – ничто, поскольку будущего нет» [9, 287]. «У Фолкнера, – отмечает Сартр, – нет развития, ничего, идущего из будущего» [9, 288]. Однако, нам представляется, что Фолкнер не столь пессимистично смотрит на мир. Тема будущего в романе «Шум и ярость» звучит очень отчетливо и связана она, прежде всего, с Дилси, которая пытается удержать от падения род Компсонов и становится по замыслу писателя хранительницей дома Компсонов. Эта старая нянька-негритянка, сумевшая пронести сквозь все тяготы жизни идеалы любви и добра, нашедшая в себе силы не отчаяться, не сломиться, вытерпеть все и посвятить свою жизнь другим, и является для Фолкнера человеком будущего, поскольку именно терпение, милосердие, добро и любовь (те качества, носительницей которых в художественном мире писателя является Дилси) позволят человечеству выжить, обрести будущее в жестоком мире современности.В отличие от Дилси, род которой освящен страданием, смирением и терпением, Компсоны являются наследниками рода, на котором лежит проклятье: его основатель некогда запятнал себя противоправными (с точки зрения этики Фолкнера) деяниями (купля-продажа земли и рабовладение). Жертвами этого проклятья становятся в дальнейшем все его потомки, в числе которых и совершающий самоубийство Квентин. Прошлое проявляет себя и в имени героя, ведь именно Квентином звали основателя рода, купившего когда-то землю у индейского вождя Иккемотуббе. Однако, несмотря на то, что в художественном мире У. Фолкнера огромную роль играет судьба, проклятье, предопределение, идея расплаты за первородный грех, за грех, совершенный предками, писатель предоставляет своим героям право каким-то образом противостоять судьбе, право выбора, реализуя которое они осуществляют идею бунта против гнетущих обстоятельств, отстаивая тем самым звание Человека.

Квентину и Джейсону также предоставлено право выбора. Совершенно не случайно в контексте романа возникают фигуры Христа, святого Франциска Ассизского, образ Дилси с ее философией терпения и любви. Все они словно показывают героям иной путь, путь смирения, добра и милосердия. Однако, каждый из представителей семьи Компсонов замыкается на своей навязчивой идее и, игнорируя верный путь, идет к гибели физической и духовной.

В целом, роман У. Фолкнера «Шум и ярость» представляет собой не просто повествование о гибели одной семьи, это притча о человеческом существовании, о судьбах человечества. Частные конфликты вырастают в романе до уровня общечеловеческих. Символы, аллюзии (на Библию, на тексты Шекспира, Достоевского) способствуют расширению смыслового поля романа.

Кроме того, в романе есть еще один уровень осмысления изображенных событий. Так, если мы выстроим главы, помеченные 1928 годом в хронологическом порядке и соотнесем каждую из них с образом повествователя (а в 4-й главе с образом ее главной героини), а также вспомним, что время, описанное Фолкнером в этих главах – это мифологическое Время, Страстная неделя перед Пасхой и значит с каждой главой (и соответственно с каждым повествователем) соотнесено символическое значение каждого из дней на Страстной, то мы получим следующую картину:

6 апреля – Джейсон – Страстная Пятница, день смерти и погребения Христа;

7 апреля – Бенджи – Страстная Суббота, день пребывания во гробе;

8 апреля – Дилси – Воскресение Христа, Пасха.

Данная схема очень ярко демонстрирует, чему и кому отдает предпочтение автор. Самое страшное, по Фолкнеру, если человечество выберет путь, которым идет по жизни бездушный, пустой, равнодушный прагматик Джейсон (именно с ним автор связывает событие «смерть Бога»). В образе Бенджи писатель представляет страдающее человечество, наделенное интуицией, чувствами, но лишенное разума. Поскольку чувства без разума не принесут избавления от страданий, постольку этот путь также, по мнению автора, непродуктивен. Путь Квентина, как путь Гамлета-декадента, также, по мнению Фолкнера, непродуктивен. Спасти человечество может только тот путь, на котором стоит Дилси, путь Любви, Добра и Милосердия, которые являются, для Фолкнера, залогом спасения мира и человека.

Исследование стиля Фолкнера показывают, что огромное влияние оказала на писателя эстетика декаданса с ее эстетизацией смерти, пороков и болезней (как физических, так и духовных). Однако это не означает, что Фолкнер отнял у человека надежду на будущее, на Добро и Любовь. Используя эстетику декаданса, Фолкнер не принимает его философию (недаром его декадент Квентин заканчивает жизнь самоубийством). У декаданса, по Фолкнеру, нет будущего. Пока существуют такие люди, как Дилси, человечество может надеяться на исцеление от зла.

Таким образом, роман У. Фолкнера «Шум и ярость» представляет собой роман-притчу эпохи модернизма. Как и другие тексты писателя, текст романа последовательно, но очень ненавязчиво, доказывает, что Бог «существует. Это он создал человека. Если вы не будете считаться с Богом, вы ни к чему не придете» [16, 134]. Используя модернистскую повествовательную технику, Фолкнер создает текст, в котором на примере жизни одной семьи (т.е. как это и положено в притче, на материале житейских ситуаций) пытается решить онтологические проблемы. Ситуация краха семьи подается писателем как всеобщая, универсальная. Практически каждый из членов семьи Компсонов (включая Дилси) поднимается автором до символического уровня. Достигается это посредством активизации аллюзивных связей, актуализирующих в тексте романа образы, ставшие в пространстве культуры архетипическими (Христос, князь Мышкин, Гамлет и др.).

Средствами создания модернистской притчевой формы выступает особое композиционное построение, особая символическая образность романа. В соответствии с дидактической функциональностью романа Фолкнер организует текстовое время (приближая его к притчевому «всегда») и пространство (которое расширяется у него до масштаба «везде»). Предлагая несколько (на выбор читателя) путей решения проблемы существования, автор с помощью художественных средств направляет его к единственно верному решению, отказываясь от открытого поучения, но воздействуя на читателя опосредованно (символами, метафорами, аллюзиями), часто отстаивая высокие идеалы путем доказательства «от противного».

БИБЛИОГРАФИЯ

  1. Аверинцев С. С. Греческая «литература» и ближневосточная словесность // Вопросы литературы. 1971. №8. С. 40 – 69.

  2. Аверинцев С. С. Притча // Литературный энциклопедический словарь. М.,1987.

  3. Анастасьев Н. А. Фолкнер. Очерк творчества. М., 1976.

  4. Анастасьев Н. А. Владелец Йокнапатофы (Уильям Фолкнер). М., 1991.

  5. Затонский Д. В. Что такое модернизм? // Контекст–1974. М., 1974. С. 135 – 167.

  6. Зверев А. М. Модернизм в литературе США. Формирование, эволюция, кризис. М., 1979.

  7. Зверев А. М. Литература на глубине // Иностранная литература. 1973. № 8. С. 206 – 213.

  8. Мендельсон М. О. Современный американский роман. М., 1964.

  9. Сартр Ж.-П. О романе «Шум и ярость» // Сартр Ж.-П. Ситуации (Антология литературно-эстетической мысли.  М., 1998.С. 286 – 295.

  10. Словарь литературоведческих терминов. Под ред. Л. И. Тимофеева и С. В. Тураева. М., 1974.

  11. Татаринова Л. Н Архетипы Фауста и Гамлета в литературе ХХ века // Филология – Fhilologica. 1998. № 14. С. 56 – 61.

  12. Татаринова Л. Н. Фолкнер (религиозно-философские аспекты творчества). Краснодар, 2004.

  13. Толмачев В. М. От романтизма к романтизму. М., 1997.

  14. Роуз С. Приношение православного американца. М., 1998.

  15. Уайльд О. Избранные произведения. В 2 т. Т. 1. М., 1993.

  16. Фолкнер У. Статьи, речи, интервью, письма. М., 1985.

  17. Фолкнер У. Собрание соч. в 6-ти т. Т. 1. М., 1985.

  18. Фолкнер У. Собрание соч. в 6-ти т. Т. 3. М., 1985.

  19. Хитарова Т. А. Архетипические образы Верха и Низа в романе с притчевым началом (А. Платонов, А. Мердок, У. Голдинг): Автореф. диc….к. филол. наук.

  20. Faulkner W. The sound and the fury. N.Y., 1956.

Е.В.Сердечный
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   13

Похожие:

Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconZarlit современнаяпоэзия : русскаяизарубежная краснодар 2011 удк...
С современная поэзия: русская и зарубежная (сборник статей) / Под ред. А. В. Татаринова. Краснодар: zarlit, 2011
Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconZarlit современный роман: русский и зарубежный краснодар 2010 удк...
С 568 Современный роман: русский и зарубежный (сборник статей) / Под ред. А. В. Татаринова. Краснодар: zarlit, 2010
Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconСборник статей
Дидактика художественного текста: Сборник статей / Под ред. А. В. Татаринова. Краснодар: Кубанский государственный университет, 2007....
Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconУчебное пособие Краснодар 2010 удк 821 ббк 83. 3 (2)
Татаринова Л. Н. История зарубежной литературы конца XIX – начала XX века: Учебное пособие. Краснодар: zarlit, 2010
Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconСборник статей и фетв. М.: Издательский дом "Ансар"
Любовь и секс в Исламе: Сборник статей и фетв. – М.: Издательский дом "Ансар", 2004. – 304 стр
Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconКодекс Российской Федерации в действии: Сборник научных статей I
Новый Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации в действии: Сборник научных статей I под ред. А. П. Гуськовой. Оренбург:...
Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconЛитература: поэтика и нравственная философия краснодар 2010 удк 82....
Кубанского государственного университета. Адресуется профессиональным и стихийным гуманитариям, видящим в словесности силу, созидающую...
Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconСборник статей. М., 2001 –С. 72-110 Обновление антитеррористического законодательства
Н. Г. Киреев. Борьба с терроризмом в Турции //Исламизм и экстремизм на Ближнем востоке (сборник статей). М., 2001 –С. 72-110
Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconСборник статей москва издательство «изобразительное искусство»
«Н. К. Рерих. Жизнь и творчество». Сборник статей М., «Изобразительное искусство», 1978, 372 с с ил
Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconСборник статей удк 27 + 94 содержание
Эти свидетельства можно назвать Знаками Божьими. Сопоставляя исторические факты и Знаки Божии, можно в некоторой степени, но не более...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2019
контакты
pochit.ru
Главная страница