Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74




НазваниеСборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74
страница4/13
Дата публикации30.05.2013
Размер2,54 Mb.
ТипСборник статей
pochit.ru > Право > Сборник статей
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

Этическое и дидактическое

в куртуазной лирике и рыцарском романе

Период Зрелого Средневековья открывается, быть может, самой блистательной страницей во всей культурно-исторической биографии западноевропейского Средневековья, связанной с возникновением рыцарства, последующим становлением и развитием так называемой куртуазной культуры, органическую и весьма содержательную часть которой составила куртуазная литература. «Эта яркая, красочная, многообразная придворная культура, действительно во многом пронизанная тонким и глубоким эстетическим чувством, была очень далека от реальной действительности XII и XIII столетий, а лежащие в основе этой культуры идеалы и представления были не соотнесены с действительностью, очень часто достаточно низменной и малопривлекательной в своих проявлениях, а противопоставлены ей… Эти возвышенные идеалы легли в основу всех самых значительных памятников куртуазной литературы. Но вряд ли кто-либо из авторов и читателей этих произведений воспринимал эти нормы и правила буквально. Возвышенные идеалы бескорыстной храбрости, благородства, щедрости, помощи слабым и обездоленным двигали чувствами и поступками чаще героев книг, чем их читателей» [2, 497–498].

Отмеченная таким вот образом подчеркнутая условность куртуазной лирики и рыцарского романа, именно такая трактовка несоответствия одухотворенного мира высоких чувств и нравственных устремлений их персонажей действительному общему моральному состоянию средневекового общества, в том числе и средневекового рыцарства, на наш взгляд, создают впечатление не совсем корректного и в итоге неоправданного акцента. Акцента, впрочем, довольно привычного для нашей литературоведческой науки еще недавних прошлых лет, имеющего очевидную генетическую связь с известной идеологической неприязнью ко всему аристократическому, дворянскому, феодальному. Он был бы, пожалуй, справедлив, если бы речь шла, к примеру, об отдельных, редких и, следовательно, почти неприметных подвижниках, исповедовавших кодекс рыцарской чести. Но ведь существовало немало рыцарских орденов, многочисленные члены которых своим конкретным поведением, по меньшей мере, давали не только повод к распространению о себе «тьмы низких истин», но и на самом деле во многом соответствовали добровольно избранной ими роли защитников веры и справедливости.

«Маршанжи в своем сочинении «Поэтическая Галлия» говорит, что учреждение рыцарских орденов много способствовало смягчению нравов, утонченности обращения людей между собой и сглаживало дикие инстинкты прежних обитателей Европы… Затем, Лакюрн де Сент-Палей в своих «Записках о древнем рыцарстве» говорит, что рыцарство таким, каким оно было в начале своего существования, вполне заслуживало похвалы и уважения; это были храбрецы, исполненные великодушия и мужества; они брались за оружие, когда это было необходимо для защиты угнетенных или для успокоения общества» [3, 30]. Стоит ли сомневаться, что в основе подобной жизненной практики лежали реальные чувства и искренние душевные побуждения. Вне этой исторической, «человеческой реальности» едва ли такой поэтический феномен, как куртуазная литература и рыцарский роман, смог обрести ту степень художественной убедительности, которая в первую очередь отличает подлинно высокое, истинное искусство.

Если же говорить об отношении рыцаря к женщине, не лишним будет вспомнить, что их девиз был: «Бог, женщина и король» («Mon Dieu, madame et mon roi»), а «одна из основных статей рыцарского закона заключалась в том, чтобы не оскорблять женщин и не позволять никому оскорблять их в своем присутствии» [3, 31]. Кроме того, в литературе Запада женщина никогда еще не возносилась так высоко и не служила объектом столь страстного поклонения со стороны мужчины, как в сладкозвучных стихах куртуазных поэтов и на страницах ставшего очень популярным рыцарского романа. Правда, свершилось это не без влияния Востока, куда устремилось рыцарское воинство, начиная с Первого крестового похода на самом исходе XI века.

Арабский Восток заметно обогатил представление рыцарей о мире вообще и о мире интимных отношений в частности. Значительную роли при этом сыграла арабская любовная песня. Знакомству с ней способствовали не только крестовые походы, но и географическая близость, достаточно активные торговые, культурные контакты юго-западных областей Франции, прежде всего Прованса и Аквитании, с завоеванной арабами в начале VIII века Испанией, которую завоеватели предпочли теперь называть Андалусией. Наивысшего расцвета культуру Андалусии достигает в XI – XII веках, когда «звезда арабской поэзии» на Востоке начинает постепенно, но все заметнее угасать.

Различают «две формы любовной песни и две «школы» самой любви. Школа любви-желания сосредоточила все свои устремления на образе рабыни-певицы; последователи этой школы были опытны, жизнерадостны и распутны… Школа «чистой любви» возникла вследствие изоляции женщин, которая вместо того, чтобы уничтожить любовь, поддерживала ее. Целомудрие, первое правило этой игры, приобрело такое важное значение, что удовлетворить свою страсть, даже имея на это возможность, стало для любовника преступлением. Второе правило, верность, должно было соблюдаться в течение всей жизни; третье правило требовала абсолютной преданности и подчинения любовника предмету его обожания – даже если бы ему потребовалось пойти за нее на медленную смерть, «рыдая от любви к своей убийце», как сказал поэт Джамиль.

Далее, если поначалу поэт был готов разгласить имя женщины, которую он обожал, то в VIII веке на это стали смотреть неодобрительно, и приемники Джамиля уже не могли найти спасение от мук любви и ревности нигде, кроме сфер поэзии и искусства. Поэтому «чистая любовь» стала восприниматься как «облагораживающая любовь», творческий, духовный источник вдохновения.

В такой окончательной форме «чистая любовь» проникла в Европу и оказала весьма специфическое влияние на общество» [4, 217–218]. Для того, чтобы читатель мог иметь хотя бы некоторое представление об арабской любовной песне, приведем для примера стихи андалузского поэта Ибн Зайдуна (1003 – 1071) как представителя второй школы, школы «чистой любви».

Далекая, всю жизнь мою ты вобрала сполна –

И позабыла. Кто твой раб, чей мир лишь ты одна;

Его забвенью предала и выжгла, как огнем,

И в сердце даже места нет для памяти о нем!..

Лишь по ночам порой блеснет надежды луч во сне –

Тогда я верю: счастья миг еще придет ко мне.

* * *

Увы, покинут я… Но не из неприязни

Любимая меня подвергла казни.

В лицо не бросив мне прямого обвиненья, -

А просто, чтоб узнать предел долготерпенья.

Ей нравилось, что я приказа жду любого,

Что умереть готов, когда б сказала слово;

Меня благодарить она не прекращала

За то, что я прощал, – а ей всегда прощал я…

О ивовая ветвь! Газель моей пустыни!

Как сделать, чтоб она меня любила ныне?!

Награды ждет мое похвальное смиренье…

О, как завоевать ее благоволенье?...

(Пер. Ю.Хазанова)

Вместе с проникшим в Европу из Византии культом Девы Марии арабская любовная песня оказала решающее воздействие на становление и развитие куртуазной поэзии, активно способствовавший созданию еще одного культа – культа Прекрасной Дамы, предполагавшего своих служителей и особого служения. «Служение, предусмотренное куртуазной любовью, по своей сути подразумевало укрощение мужской гордыни. В этом добровольном подчинении возлюбленной содержалась своя глубокая правда: прочно укоренившееся до того женоненавистничество сдерживало импульс к взаимным чувствам, и новое восприятие любви имело в качестве отправной точки символическое уничижение мужской власти» [1, 55]. Кроме того, подобный культ, на наш взгляд, свидетельствовал о том, что его приверженцам, не в пример слишком гордым римлянам, привыкшим покорять, открылась, по крайней мере, одна истина: красоту не завоевывают – ею пленяются.

Мотив мучительно-сладкого плена, желанных сердцу «оков любви» очень естественно становится одним из ведущих мотивов поэзии трубадуров и миннезингеров. Он по-своему присутствует уже в сравнительно мало кому знакомой кансоне старейшего из известных нам трубадуров Гильома (Гильема) Аквитанского (1071 – 1127), который участвовал в Первом крестовом походе и, «по всей видимости, был хорошо знаком с испано-арабской поэзией и философией любви. Он был женат на Филиппе Арагонской (хотя уделял ей, как представляется, весьма мало внимания); одна из его сестер была замужем за Альфонсом VI Кастильским, а другая – за Педро Арагонским» [4, 244].

Дано мне счастьем обладать,

Дана мне радость полюбить,

Но, чтобы радость не убить,

Порок я должен побеждать,

Во всем пороку угождать

И значит – радость погубить.

… Что этой радости под стать?

С кем мне любовь мою сравнить?

Тот должен голову склонить,

Кто жаждет перед ней предстать.

Ведь радость с нею испытать

Ценней, чем до ста лет прожить.

Под силу ей и жизнь отнять,

И снова к жизни воскресить,

И равнодушного взбесить,

И бешеного обуздать,

И неучтивца воспитать,

И дворянина искусить.

Второй такой не отыскать,

И, чтобы вместе с нею быть,

Решился я ее сокрыть

И с ней от старости бежать,

Чтобы душой не увядать

И чтобы плоть омолодить.

Ее любви готов я ждать,

И коль сумею победить,

Я рад ей буду угодить,

Ее красоты восхвалять

И по заслугам прославлять,

И по достоинствам судить.

Я ей стараюсь угождать,

Чтоб чем-нибудь не рассердить.

Но как мне робость победить

И о любви моей сказать?

Ведь если мне дано страдать,

То ей дано меня лечить.

(Пер. В. Орла)

Более очевидно тот же мотив звучит в следующем фрагменте из довольно известной кансоны талантливейшего певца fin amor – любви-служения Бернарта де Вентадорна (годы деятельности 1150 – 1180), начинающегося словами: «Нет, не вернусь я, милые друзья, …»

Слуга и друг, в покорности своей

Я лишь гневил ее неоднократно

Своей любовью, – но любви цепей,

Покуда жив, я не отдам обратно!

(Пер. В. Дынник)

В средние века, как известно, браки в большинстве случаев заключались с определенным расчетом. Любовь же рассматривалась как дар, который любящий волен вручит по своему усмотрению, по своему личному выбору, и это обстоятельство фактически становилось реальной возможностью хотя бы частичного, относительного самоутверждения. Таким образом, в куртуазной поэзии, в частности провансальной лирике, не случайно сексуальное чувство обретает ярко выраженный личностный оттенок, который не был ему свойственен в предшествующие века. Именно глубокое своеобразие интимного мира, уникальность любовных переживаний того или иного трубадура вполне объясняют удивительную, на первый взгляд, неповторимость поэтического выражения, казалось бы, одних и тех же мотивов в стихах различных авторов, особенно если учесть, что все они должны следовать, и действительно следовали соответствующим, уже во многом определившимся жанровым канонам. Общепринятым оставалось лишь обращение к возлюбленной как к Госпоже, Донне.

Такое подчеркнуто почтительное обращение к даме сердца в первую очередь было связано с представлением о ней как о существе избранном в силу нравственного ее совершенства. «Тем самым в представлении куртуазных поэтов комплекс моральных норм, этика сливается с эстетикой, вне ее просто не существует. Одно подкрепляет и оправдывает другое. Здесь очень важно, что любовь к Прекрасной Даме не только внушает поэту изысканные и проникновенные стихи, но и преображает его духовно. С одной стороны, возвышенно полюбить и затем соответственно петь об этом может только достойный. С другой же – приобщение к миру куртуазии еще выше поднимает певца. Вот почему у некоторых поэтов более позднего периода, но целиком вышедших из школы куртуазной поэзии, происходит своеобразная «ангелизация Дамы», совершенно утрачивающей не только материальные, но и чисто земные черты, а любовь к ней описывается в терминах религиозного служения. Прекрасную Даму подменяет Богоматерь Мадонна. Этого совсем не было у ранних поэтов и почти не было у поэтов эпохи расцвета куртуазной лирики (то есть конца XI века – первой половины XIII века). Но возможность подобной трансформации облика возлюбленной была заложена в концепции куртуазной любви едва ли не изначально» [5, 7].

Справедливость приведенных слов со всей наглядностью подтверждают строфы из кансоны знаменитого трубадура Пейре Видаля (годы деятельности 1180 – 1206), в которых акцентированный повтор передает особое, близкое к молитвенному, по-своему «заклинательное» и восторженное душевное состояние лирического героя.

Мила мне лета славная пора,

Мила земля под ясными лучами,

Мил птичий свист меж пышными ветвями,

И мил узор цветочного ковра;

Милы мне встречи дружеских кружков,

Милы беседы и уютный кров, –

Милей всего, что скоро буду там,

Где милой Донне скоро честь воздам.

Любовь со мной на радости щедра,

Любовь дарит бесценными дарами.

В мечтах любви тепло мне вечерами,

Любви отвагой полон я с утра.

Пришла любовь – и мир как будто нов.

Любви всю жизнь я посвятить готов.

Любовь приносит юный пыл сердцам, –

Через любовь я побратим юнцам.

Рад все заботы гнать я со двора,

Рад похвалам, летящим вслед за вами,

Рад, ваш вассал, восславит вас делами,

Рад, Донна, вам – источник добра!

Рад красоты внимать всевластный зов,

Рад не снимать с себя любви оков,

Рад предаваться сладостным мечтам,

Рад следовать за вами по пятам.

(Пер. В. Дынник)

Как можно было в этом убедиться, стремление влюбленного трубадура к совершенству, чтобы быть на самом достойным любви возлюбленной, повлекло за собой особенную требовательность к культуре выражаемых чувств, а следовательно, и к культуре воплощающего их в соответствующий образ поэтического слова, какого западноевропейская лирика еще не знала. Поистине Любовь – самый глубокий источник, самый благодатный родник, активно и плодотворно питающий творческий гений художника.

На первый взгляд, рыцарь – лирический герой трубадуров, миннезингеров и рыцарь – герой рыцарского романа предполагают если не единую, то по крайне мере очень сходную типологию. Однако такой авторитетный знаток средневековой культуры, как А. Михайлов, предпочитает иную точку зрения, усматривая довольно принципиальную разницу между ними. Он ссылается на то, что «подлинная любовь неизбежно незаконна, а потому трагична. В куртуазных теориях любви, в лирике трубадуров конфликт между могуществом большого чувства и его незаконностью намеренно снимался. В рыцарском романе, который лишь с известной долей условности может быть назван «куртуазным», конфликт этот либо усугублялся (как в «Романе о Тристане и Изольде»), либо разрешался гуманистическим утверждением вечной правоты любви (например, в романах Кретьена или Вольфрана). В этом смысле рыцарский роман был антикуртуазным» [6, 26].

Другими словами, в куртуазной любовной лирике преимущественно описывается соответствующее душевное состояние героев, вызванное таким главным и единственным для него событием, как Любовь, и не более того. Поэтому главный и единственный предмет поэтического вдохновения в данном случае – любовное чувство, постоянная радостная готовность служить Даме сердца. В рыцарском же романе душевная жизнь героя не настолько однозначна. Ее содержание пополняется, по меньшей мере, еще одной заботой – исполнением вассального долга. Подобное положение обязывало героя быть верным слугой сразу двух господ – весьма взыскательной Прекрасной Дамы и не менее требовательного сюзерена. К тому же оно было чревато моментом, когда центральному персонажу приходилось выбирать, кому из них отдать предпочтение, сохраняя при этом нравственное право оставаться положительным героем, то есть настоящим рыцарем. Такой момент действительно наступает, как это хорошо помнит читатель романа, в судьбе юного и отважного Тристана.

По словам А. Михайлова, «рядом с творениями Кретьена или Вольфрама «Романе о Тристане и Изольде», каким он сложился на французской почве, кажется архаичным… Однако эта архаичность – мнимая. Просто это роман иного типа, чем кретьеновский. У него иная структура, иная проблематика… Прежде всего, идея рыцарской авантюры в ее сюжетообразующей и характеростроительной функции здесь отсутствует. Тристан, конечно, смелый войн, добрый товарищ, верный друг, но им владеют иные чувства, чем героями Кретьена или Вольфрама. Личное начало здесь до предела обнажено, и конфликт между индивидуальными побуждениями героев и общепринятыми нормами представляется неразрешимым. Поэтому общая тональность книги – трагическая» [6, 25]. То есть именно трагическая судьба любовного чувства как следствие неразрешимости основного конфликта в произведении рассматривается в качестве принципиально отличия «Романе о Тристане и Изольде» и «в этом смысле» лишает его какой-либо куртуазности. На наш взгляд, в романе все это выглядит не совсем так.

Нам представляется, что безымянный автор стремится рассказать читателю главным образом об удивительной, прямо-таки волшебной силе такого чувства, как Любовь, но не о его красоте. Преимущественно по этой причине в ««Романе о Тристане и Изольде» меньше куртуазного вежества, изящества и благопристойности душевных порывов, меньше утонченного красочного декора, описаний, придворных празднеств и турниров» [6, 25]. Именно это обстоятельство влечет за собой упомянутую «мнимую» архаику «Романа о Тристане и Изольде» в то время, как у куртуазных поэтов идея красоты любовного чувства и наслаждения ею со всей очевидностью обретает программный, самодовлеющий характер. Идея эта, как представляется, не была чужда и творцу романа «Ивэйн, или Рыцарь со львом» Кретьена де Труа, который в свое время, по всей видимости, далеко не случайно переводил на родной ему французский язык небезызвестную «Науку любви» Овидия.

Со всей определенностью центральная тема романа – рыцарь и любовь – заявлена в его начальных стихах, повествующих о пире во дворце короля Артура и, в частности, о завязавшемся разговоре «о том, как в старину любили». Одновременно намечается немаловажный для понимания идейного содержания произведения в целом мотив несовершенства сердца человеческого. При этом автор прибегает к иносказанию – он позволяет себе сделать единственное исключение разве только для самого Артура,

Чья благородная натура

Для человеческих сердец

Являет редкий образец.

Любовь с отвагой сочетанье…

(Пер. В. Микушевича)

Последний стих особенно примечателен, так как основной конфликт между главными героями – доблестным рыцарем Ивэйном и «самой Лодиной де Ландюк», ставшей недавно его супругой, – возникает именно по вине сэра Ивэйна, не сумевшего должным образом согласовать в собственном сердце, с одной стороны, страстную любовь к Лодине, а с другой – рыцарскую отвагу, а точнее то, что со временем становится все очевиднее, – не менее страстное желание ее доказывать, демонстрировать в поединках, на турнире или в реальном бою.

Таким образом, два идейных мотива – Любви и отваги – выделяются в качестве ведущих, основополагающих в идейном содержании романа. Оба они развиваются, заявляя о себе также и в различного рода аналогиях, параллелях. Любовь созвучна с миром, гармонией, красотой, ладом, строем, «вежеством». Отвага, воинственность «востребованы» там, где торжествует насилие, жестокость, вражда, хаос, грубость, не – «вежество». К примеру, стоит вспомнить, как в начале романа имя Калогренан довольно саморазоблачительно рекомендуется пастуху:

Я рыцарь, – говорю мужлану, –

Искать весь век я не устану

Того, чего найти нельзя.

Вот какова моя стезя.

…Я показать хочу в бою

Отвагу бранную свою.

Очень показательный момент в дальнейшем развитии этого мотива присутствует в следующем фрагменте из описания поединка Ивэйна с первым супругом Лодины Эскладосом.

Враг покачнулся, вскрикнул враг.

Ивэйн мечом ударил так,

Что в мозге меч, как будто в тесте.

Лоб рассечен со шлемом вместе.

Мозг на доспехах, словно грязь.

Но вот последующий по пятам своего полуживого противника Ивэйн попадает в один из залов замка.

Просторный, светлый этот зал

Прекрасной росписью блистал.

Рисунки, краски, позолота,

Художественная работа.

Искусством этим восхищен,

Ивэйн тревогою смущен.

И наконец, явившаяся его глазам красота хозяйки замка совершенно покоряет Ивэйна, ибо

Смертельно ранит красота,

И нет надежного щита

От этой сладостной напасти.

И жизнь и смерть не в нашей власти.

Острее всякого клинка

Любовь разит наверняка.

Однако, как уже отмечалось, счастливое супружество длилось недолго. Под влиянием ближайшего друга Гавэйна – «сбит с толку прихотью чужой» – герой, позволив себе увлечься «отвагой», теряет все – Лодину, разум, право на доброе имя – и становится в итоге просто рыцарем со львом. Ценою неимоверных страданий, а также благодаря заботам сострадательных женщин он не только возвращается к жизни, но и – в финале – к своей возлюбленной. Да, ему не раз приходилось браться за меч и разить копьем, но это уже была не турнирная потеха, а схватка с врагом во имя победы добра и справедливости.

Особое место отведено в романе описанию поединка «Рыцаря со львом» и скрывшим свое имя Гавэйном. Не узнав друг друга, ближайшие друзья, увлекшись поединком, превращаются в ослепленных взаимной ненавистью лютых врагов. Такая ситуация позволяет автору, убежденному поборнику гуманизации человеческих отношений, вслух усомниться в праведности самого принципа насилия, положенного в основу подобного выяснения истины.

Нет, копья неспроста ломают,

Недаром копья поднимают.

Удар вернее рассчитать!

Сразить, повергнуть, растоптать!

И жаловаться не пристало,

Когда сама судьба втоптала

С позором в мерзостную грязь

Того, кто, в битве разъярясь,

Противника сразить старался

И сам вначале собирался

В бою победу одержать.

И если непримиримость – удел враждующих, то Любовь не должна иметь с нею ничего общего. Поэтому в финале повествования, правда, и на этот раз не без помощи вездесущей Люнетты, Ивэйн наконец-то примиряется со своей возлюбленной, и снова в замке воцаряются мир и Любовь, а значит, восстанавливается и всеобщая гармония.

Возликовал Ивэйн влюбленный,

От всех страданий исцеленный

Наш рыцарь дамою любим,

И да прибудет счастье с ним.

Люнетта добрая ликует,

Никто на свете не тоскует.

Представленное в самых общих чертах развитие мотивов «пленения красотой» и «одержимости отвагой» проводится Кретьеном с такой настойчивой последовательностью, с какой обычно только авторы дидактических сочинений искали и находили приемы и средства, в частности поэтические, чтобы путь, ведущий слушателей и читателей к постижению предлагаемой им истины был если и не самым коротким, то во всяком случае наиболее результативным. Иными словами, текст в «Ивэйне», по крайней мере сюжетно, во многом организуется в духе дидактического эпоса.

Но именно в «духе», поскольку «технология» такой организации выглядит заметно иной. И если сравнить в этом отношении роман об Ивэйне с дидактической поэмой Овидия, посвящающей читателя в науку о любви, то отмеченное различие между ними заявит о себе с первых же срок романа, за исключением единственной. В ней, подобно римскому поэту, Кретьен обращается непосредственно к читателю с соответствующим наставлением: «Извольте мне прилежно внять!» Но опять-таки даже на эту строку падает отсвет того же различия: она заключена автором в скобки, разумеется, далеко не без умысла. Таким образом подчеркивается – графически, интонационно – ее некоторая неоднородность по отношению ко всему остальному тексту. То есть использование уже состоявшегося поэтического опыта автором «Ивэйна» носило, как мы могли видеть, весьма творческий характер.

Кроме того, своеобразие дидактического в повествовании о рыцаре со львом связано еще и с тем обстоятельством, что «искусство Кретьена передавать настроения и чувства, как это и следовало ожидать от ученого поэта XII века, во многом напоминает трактаты его времени, сдобренные красноречием книжной традиции» [2, 537]. На наш взгляд, подобный вариант симбиоза дидактического и риторического практически способствовал тому, чтобы как можно полнее и впечатляюще воплотилась на страницах романа заветная для его автора мысль о бесконечно возвышающей душу, гуманизирующей человека силе истинной любви и неразрывно связанной с нею подлинной красоты.

Ощущение красоты у читателя романа вызывает, кстати, и сам стиль повествования, его язык. Куртуазные авторы, те же трубадуры, труверы, как мы помним, чрезвычайно высоко ценили искусство поэтического слова и весьма преуспели в нем. В этом смысле Кретьена безусловно можно было бы поместить в единый ряд с ними. Но в таком случае место ему пришлось бы отвести особое, поскольку едва ли кто еще из представителей этого ряда настолько злоупотреблял иронией, как творец «Ивэйна». Ведь помимо всех присущих ему достоинств, это еще и очень остроумный роман. Даже наиболее положительные, то есть самые совершенные его герои, а особенно героини, поэтически прекрасны как раз своей неоднозначностью или же некоторым своим человеческим, чтобы не сказать нравственным, несовершенством.

Однако мотив подобного несовершенства звучит необыкновенно мягко, тактично, что достигается в первую очередь благодаря очень тонкой и на поверку, весьма доброжелательной авторской иронии. Она вносит неожиданно новую интонацию в разработку темы любви на страницах, по сути, куртуазного рыцарского романа Кретьена. Его Прекрасная Дама, образно говоря, оставляет отведенный для нее куртуазной традицией своего рода небесный чертог, и, нисколько не теряя при этом своего очарования, становится более узнаваемой, земной женщиной. А искушенный читатель невольно может поймать себя на мысли, что, по всей вероятности, далеко не случайно время, когда создавался «Ивэйн», принято называть еще и Высоким Средневековьем. Более того, у него даже может шевельнуться смутное подозрение, будто французский поэт, конечно же, очень по-своему и всего лишь в какой-то мере, но таким вот образом предвосхитил самого Шекспира с его знаменитым сто тридцатым сонетом, где обращают на себя внимание, к примеру, такие строки:

Не знаю я, как шествуют богини,

Но милая ступает по земле.

(Пер. С. Маршака)

БИБЛИОГРАФИЯ

  1. Аккерман Д. Любовь в истории. Дарю Д. Секс в библии. М., 1995.

  2. История всемирной литературы. Т. 2. М., 1984.

  3. Руа Ж.История рыцарства. М., 1996.

  4. Тэннехил Р. Секс в истории. М., 1995.

  5. Прекрасная Дама. Из средневековой лирики / Сост. и прим. О. Смолицкой и А. Парина. М., 1984.

  6. Средневековый роман и повесть. Кретьен де Труа. Ивэйн, или Рыцарь со львом. Роман о Тристане и Изольде. Окассен и Николетта. Вольфрам фон Ашенбах. Парцифаль. Гартман фон Ауэ. Бедный Генрих / Вступ. ст. и прим. А. Михайлова. М., 1974.

В.В. Сердечная
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

Похожие:

Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconZarlit современнаяпоэзия : русскаяизарубежная краснодар 2011 удк...
С современная поэзия: русская и зарубежная (сборник статей) / Под ред. А. В. Татаринова. Краснодар: zarlit, 2011
Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconZarlit современный роман: русский и зарубежный краснодар 2010 удк...
С 568 Современный роман: русский и зарубежный (сборник статей) / Под ред. А. В. Татаринова. Краснодар: zarlit, 2010
Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconСборник статей
Дидактика художественного текста: Сборник статей / Под ред. А. В. Татаринова. Краснодар: Кубанский государственный университет, 2007....
Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconУчебное пособие Краснодар 2010 удк 821 ббк 83. 3 (2)
Татаринова Л. Н. История зарубежной литературы конца XIX – начала XX века: Учебное пособие. Краснодар: zarlit, 2010
Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconСборник статей и фетв. М.: Издательский дом "Ансар"
Любовь и секс в Исламе: Сборник статей и фетв. – М.: Издательский дом "Ансар", 2004. – 304 стр
Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconКодекс Российской Федерации в действии: Сборник научных статей I
Новый Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации в действии: Сборник научных статей I под ред. А. П. Гуськовой. Оренбург:...
Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconЛитература: поэтика и нравственная философия краснодар 2010 удк 82....
Кубанского государственного университета. Адресуется профессиональным и стихийным гуманитариям, видящим в словесности силу, созидающую...
Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconСборник статей. М., 2001 –С. 72-110 Обновление антитеррористического законодательства
Н. Г. Киреев. Борьба с терроризмом в Турции //Исламизм и экстремизм на Ближнем востоке (сборник статей). М., 2001 –С. 72-110
Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconСборник статей москва издательство «изобразительное искусство»
«Н. К. Рерих. Жизнь и творчество». Сборник статей М., «Изобразительное искусство», 1978, 372 с с ил
Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconСборник статей удк 27 + 94 содержание
Эти свидетельства можно назвать Знаками Божьими. Сопоставляя исторические факты и Знаки Божии, можно в некоторой степени, но не более...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2019
контакты
pochit.ru
Главная страница