Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74




НазваниеСборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74
страница3/13
Дата публикации30.05.2013
Размер2,54 Mb.
ТипСборник статей
pochit.ru > Право > Сборник статей
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

П^ РИТЧА И РОМАН: К ПРОБЛЕМЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ

ЖАНРОВЫХ ФОРМ

В литературоведении последних десятилетий взаимодействие жанровых форм, часто представляющих разные эпохи и культурные традиции, стало одной из самых значимых проблем. На первый взгляд, притча, представляющая времена религиозной словесности, и роман, ставший «эпосом нового времени», противостоят друг другу как лаконичное образное поучение и объемная философия жизни, выразившая себя в многостраничном тексте. Об этом мы будем говорить в первом разделе нашего небольшого исследования. Но произведения А. Платонова, У. Голдинга, А. Мердок, которые мы называем «романами с притчевым началом», показывают, что взаимодействие разных жанров возможно. О теории этого контакта и о дидактических задачах романа-притчи речь пойдет в разделе втором.

Жанровый антагонизм притчи и романа

Притча – особый стиль древнего мышления, требующий постоянного соотнесения земного и небесного, мирского и сакрального. Для этого мышления нет ничего полностью отделенного от высших смыслов, поэтому даже семейные отношения и хозяйственные работы не теряют особого уровня метафизической реализации. Этому стилю древнего сознания соответствует словесный жанр, оформляющий миросозерцание древности. Если временной контекст притчи отделен от нас двумя тысячелетиями (мы говорим о классическом явлении жанра), то роман (учитывая все аспекты спора о периоде его рождения) – жанр Нового времени, фиксирующий эмансипацию человека от тех или иных форм абсолютного, и снижающий, а чаще выводящий за пределы произведения онтологическую сферу бытия, мир религиозных смыслов.

Притча – малый жанр; слушатель тратит на ее получение несколько мгновений или минут, читатель охватывает ее памятью за одно читательское усилие. Краткость, лаконичность повествования – структурообразующий признак притчи, без которого она превращается в нечто иное, отличное от первоисточника, от жанрового архетипа, требующего концентрации мышления в малом промежутке времени. Нет романов, которые уместились бы на одной странице, здесь многостраничность, авторское умение длить повествование – жанровая необходимость, особый знак для читателю, приступающего к чтению. Объем сигнализирует о детализации мира произведения, о том, что здесь жизнь предстанет в разноплановых подробностях.

Притча свободна от сковывающего авторства. Это не значит, что автор жанром не предусмотрен. Есть притчи Соломона, есть притчи Иисуса Христа. Но речь идет о священном авторстве, о святом творце, так или иначе соединенном с Богом. Это имя, подчеркивающее авторитет, выводящее притчевое повествование за пределы обыденного, человеческого мудрствования. Совсем иначе обстоит дело с романом. Эпоха героического эпоса не оставила имен, «Песнь о Беовульфе» или «Песнь о Нибелунгах» восходят к молчаливой анонимности, к соборному, многовековому творческому началу. Но стоило появиться рыцарскому роману, как остались имена Кретьена де Труа, Вольфрама фон Эшенбаха, Томаса Мэлори. Каждый конкретный романный текст прочно связан со своим автором. Роман – плод авторского сознания, следствие личностной, индивидуализированной психологии и понимания творческого процесса как обособленного сочинения произведений, восходящих к конкретной неповторимой душе.

Харизматический автор притч, боговдохновенная личность находится в положении учителя, следовательно, слушатель (читатель) автоматически оказывается в положении молчаливого или смиренно вопрошающего ученика. В идеале, предусмотренным жанровым каноном, притча не интерпретируется, она постигается или толкуется в согласии со словом учителя. Совершенно иные отношения автора и читателя в романе. Если писатель пожелает казаться учителем, он рискует попасть в положение одиночки, вызывающего закономерный смех. Романист не учит, он предлагает оставленный им мир для свободного обращения и даже превращения в сферах разноуровневых читателей, которые вольны делать с романом то, что они хотят. Именно роман призывает читателя узнать, насколько сильны его способности в «переводе» авторского текста на свой субъективный язык. Здесь интерпретация – норма контакта. Притча может быть заново рассказана или пересказана, пересказ романа – тщетная попытка угнаться за исчезающим произведением, которое возобновляется исключительно в процессе чтения, а иначе превращается в чье-то постороннее слово о сюжете, который всегда сложнее этого слова.

Притча предполагает объяснение, и часто оно следует вслед за ее оглашением. В этом чувствуются ритуальные опасения перед возможной неадекватной реакцией на повествование, за которую автору придется нести ответственность. Притча – дидактический (пусть и в неформальном варианте) жанр, и цель общения здесь известна. Автор, оставляя свое произведение, «умирая» в момент рождения художественного текста, бесстрашно взирает (исключения есть: Толстой, Гоголь и не только они, перешедшие из «романного» в «притчевое» сознание) на то, как «отзывается» их слово, зная, что в романе контроль за воспринимающим сознанием минимален. Сам фактор объема способствует читательской свободе в общении со смыслами произведения. Можно сказать, что в притче есть основная идея или она постоянно пытается пробиться и стать очевидной. В романе идея может быть вычленена из текста произведения путем волюнтаристского усилия, но она вряд ли будет соответствовать самому романному действию.

Притча не знает имени, ее не интересует отдельный человек в своих индивидуальных качествах, в подчеркнуто личностных характеристиках. Этот жанр, обращенный к массовому слушателю (читателю), планирует особый характер восприятия типизированной образной системой, которая призвана открыть для воспринимающего сознания общие нравственные законы и показать необходимую логику поведения, соответствующую обыденной мудрости. Роман устроен иначе. Константным жанровым признаком здесь является и авторская индивидуальность, закрепленная в имени, переходящем из одного текста в другой, и имя героя, его неповторимая душа, позволяющая читателю видеть в данном романе лишь ему присущий мир. Ставка на отдельного, неповторимого человека (это не препятствует типичности образов) сделала роман ведущим жанром глобальной эпохи индивидуализма.

Притча стремится говорить о самом главном, о том, что так или иначе связано с проблемой выживания человека – как житейского, так и духовного. Детализация не входит в задачи этого жанра, стремящегося концентрированно выразить истину. Отвлечение от главного, от притчевой идеи стало бы развлечением, недопустимым «размягчением» повествования. Романный объем во многом зависит от портретных характеристик, от пейзажных зарисовок, от авторских отступлений, внутренних монологов и активного участия в повествовании периферийных героев. Для древневосточных литератур описание – малознакомый прием, в романной эстетике описание становится доминирующим принципом, знаком «умного зрения», открывшего как вещный мир, так и неповторимую индивидуальность человеческого лица. Ветхозаветная история Иосифа занимает в Книге Бытия 14 глав и вполне может быть трансформирована в притчу. Томас Манн пишет роман «Иосиф и его братья», творчески пересказывая библейский сюжет. Художественное превращение древней истории в современное романное повествование требует 1600 страниц.

Не всегда притча является классической аллегорией, но тяготение к аллегоричности остается всегда. Притча – особая знаковая система, в формальном смысле устроенная достаточно просто: есть означающее, представленное, как правило, «ясным», житейским миром, и есть означаемое – нравственная идея. Роману, независимо от его исторической характеристики, ближе символическая система. Как и знак, символ предполагает наличие разных уровней, но здесь нет той относительно простой фигуры, которую предполагает притчевое повествование. Символ принципиально многозначен, он активно взаимодействует с индивидуальным сознанием, и предполагает многообразные типы восхождения (от означающего к означаемому), да и сам смысл здесь не умещается в аллегорических толкованиях.

Естественный антагонизм притчи и романа – это конфликтная встреча восточного и западного типов мышления. Восток (как культура) сохраняет притчу (в классическом варианте) как жанр устной традиции, парадоксально соединяя неторопливость повествования и объяснения с внутренним напряжением формы, тяготеющей к эсхатологическим смыслам. Восток – в анонимности и активной типизации, в онтологическом характере истории и дидактических задачах. Запад дорожит романом как самым значительным памятником письменной литературы, книжного дела, обеспечивающего доступность произведения, а значит, и свободу его восприятия. В романе сделана ставка на безграничное познание мира, здесь чувствуется искушенность западного человека, его недоверие к прямым формам дидактики и любовь к рискованным играм, отличающим большинство великих романных героев. Роман многоязычен, по-западному суетлив, позиция «учитель-ученик» уступает место встречи собеседников, для которых иронический диалог едва ли не главная форма художественного познания.

Жанровый контакт притчи и романа

Несмотря на безусловные жанровые противоречия, на антагонизм формы, притча и роман находятся внутри литературы, отличаются (пусть и в разной степени) свободной художественностью, которая не всегда присуща текстам древней словесности. Древневосточное сознание тяготеет к серьезному отношению к произведению, обслуживающему сверхлитературные интересы тех, кто обнаруживает в тексте религию, историю, философию, а никак не свободную художественность. Магический комплекс, фиксация национальной истории, превращенной в миф, как и дидактические цели, придают произведению бытийную основательность, свидетельствуют о писании как форме общественного служения.

Притча не свободна от указанного контекста, но это один из самых свободных художественных жанров древности, не претендующий на тот архаичный, мифологизированный историзм, которым отличаются многие жанровые формы этого периода. Притча – игра. Конечно, в этой игре есть духовная цель; тот, кто рассказывает притчу, остается учителем, но не скрывает при этом, что его история – фантазия, реально, единично не существующий пример, верный, соответствующий нравственной реальности в другом смысле – как обобщение опыта, как возможность типичной ситуации. И даже учитывая, что степень свободной художественной свободы в притче и романе несопоставима, можно сделать вывод, что в обоих случаях роль вымысла значительна, и игра ума высвобождает эстетическую форму, поднимает ее над «религией», «историей», «философией».

Как и в романе, в притче существует то, что можно назвать обаянием формы, ее определенной самодостаточностью. Притчевая идея не отрывается от идеи нравственной, но яркость образов способствует созданию самостоятельного семантического ряда. Блудный сын, который ел со свиньями – девы во тьме – враг на засеянном поле – купец, нашедший жемчужину – все это образная система, заставляющая слушателя (читателя) погружаться в эстетическую иллюзию независимо от времени. Разумеется, притча должна пробудить разум от сна грешных страстей, но сначала она «усыпляет» (роман поступает так же) тем, что помогает человеку заслушаться, практически визуально представить происходящее и пережить временный «выход из истории», который совершается при встрече с любым творением подлинного искусства.

Итак, притча – не миф с его онтологической основательностью, не история – абсолютный эквивалент прошлого. Она – целевой вымысел, словесное искусство, символически выражающее нравственную правду и сохраняющее хотя бы относительную эстетическую свободу. Означающее здесь постоянно устремлено к независимости от аллегорической фигуральности, и даже подчиняясь ей, все же остается частично обособленным повествованием – обособленным от дидактики.

Дидактика притчи, как уже было сказано, возникает в результате контакта двух уровней и требует (в большинстве случаев) восхождения от знакомого примера к нравственной истине. Поучение остается поучением, отделяя притчу от романа, но следует обратить внимание на художественный характер назидательной стратегии, на дидактический метод, свободный от прямого назидательного слова. Притча, и в этом очевидный контакт с романом, изображает житейское событие (часто экстремальное, радикально драматическое), разыгрывает перед слушателем мистериальное действо и направляет к личному поиску, помогает найти ответ, который нет необходимости облекать в слова, чтобы он состоялся. Как и роман, притча повышает статус «ученика», больше доверяет житейскому опыту. Этот опыт, заключенный в лаконичную жанровую форму, должен вывести на правильный путь. Мы не забываем, что часто вслед за притчей следует объяснение, ставящее под вопрос художественную свободу, и все же перед нами произведение, погружающее человека в придуманный (пусть и житейски реальный) мир, ставящее задачу, загадывающее нравственную загадку. Следовательно, роль воспринимающего сознания неизбежно повышается, а сама повествовательная структура приобретает определенную открытость.

У притчи и романа есть контакт в методе отбора материала и изображения жизни. И тот, и другой жанр чужды фантастике, которая остается за пределами повествования. В центре оказывается ситуация, подтвержденная житейским опытом. Сюжет притчи и романа (при всем несходстве) опирается на законы этого, посюстороннего мира. Как в романе религиозно-философские проблемы решаются без обращения к антропоморфным образам Бога или сатаны, так и в притче, как правило, обходится без мистических фигур или понятий. «Запредельного» на этом уровне нет. Оно рождается из природного, житейского события, т.е. появляется в толковании – жанром, конечно, предусмотренным. В романе Бог и религиозная идея также могут появиться в контакте читателя и произведения, как возможное следствие романного реализма, охватывающего жизнь со всех сторон.

В современных работах по теории романа стало хрестоматийным противопоставление этого жанра эпосу. Именно на фоне классического эпоса роман получает естественное обоснование как новый жанр, принципиально меняющий методы художественного изображения действительности. Интересно, что на фоне эпоса и притча становится очевиднее в своей жанровой структуре. Особо стоит отметить появление «настоящего» как актуальной зоны контакта художественного образа и действительности. Конечно, в романе это «настоящее» призвано раскрыться в самых разных проявлениях, воплотиться в многочисленных деталях, повышающих эффект присутствия. Но и в притче речь идет не об «абсолютном прошлом», как в эпосе, а об особом экзистенциальном времени, в котором происходит приобщение сознания к высшей правде. Это притчевое время, следуя логике М.М. Бахтина, можно назвать «абсолютным настоящим». Если в эпосе читатель отделен от сюжета эпической дистанцией, а в романе зона контакта с настоящим максимально расширена и насыщена деталями, то в притче время приближается к литургическому времени, не теряя при этом своего бытового характера.

Поясним ситуацию. Литургическое время – ежедневное рождение, проповедь, смерть и воскресение Христа, совершаемое по церковным канонам. Для верующего Христос отнюдь не в прошлом, его присутствие постоянно актуально, а главное – реально. Нечто подобное мы находим в притче. Блудный сын и виноградарь, богач и Лазарь лишены «прошлого» как категории геройной реализации, они образно оживают непосредственно в момент притчевого чтения и наполняют собой «настоящее», живут в один момент с «учителем» и «учеником». Это «абсолютное настоящее» отличается от литургического времени отсутствием сакрального, богослужебного элемента, и это сближает притчевое и романное время особой фамильярностью зоны контакта читателя и текста. Романная фамильярность носит всеобъемлющий характер, но и в притче необходимо сближение, причем сближение очень серьезное с образами «простецов» для того, чтобы суметь войти в притчу на правах «положительного героя».

Все вышесказанное доказывает необходимость диалогической ситуации в становлении притчевой ситуации. Конечно, диалог в притче и романе – ситуации разные, к единому понятию диалога несводимые. Важно отметить, что диалог часто происходит в сюжете самой притчи – герои вступают в общение, результатом которого становится оформление той или иной назидательной идеи. Диалог (как это следует из евангельского текста) соединяет «учителя» и «ученика», расширяя сюжетное пространство, усложняя контекст повествования. Наконец, диалог (как особый процесс познания) отличает воспринимающее сознание, которое под влиянием притчи вступает в конфликт с самим собой и совершает поворот в сторону духовной мудрости.

В литературоведении второй половины 20 века особый акцент был сделан на роли читателя в становлении художественного произведения. Активная, пожалуй, даже агрессивная интерпретация становится обязанностью читателя, его личным участием в сотворении смысла произведения, никогда не теряющего своей подвижности. Речь сейчас не о постструктурализме и не о постмодернизме в целом, для которого «смерть автора» ради безбрежного интертекста стали нормативным утверждением.

Нас интересует другое: не скрывается ли внутри романа притча, стягивающая содержание в одно смысловое ядро, не чуждое аллегоризма и дидактики? Мы уже говорили, что проблема происхождения романа остается дискуссионной, как и вопрос о том, можно ли применить этот жанровый знак к произведениям античного и средневекового миров. Большинство исследователей считают, что первым «настоящим» романом, в котором новый жанр получил классическое оформление, стал «Дон Кихот» Сервантеса. «Как роман нового времени, «Дон Кихот» не только дал оригинальный сюжет вместо традиционного «предания», но ввел совершенно неизвестное ранее множество точек зрения, отделили автора от повествователя», – пишет Е.М. Мелетинский во «Введении в историческую поэтику эпоса и романа» [10, 225]. Д.В. Затонский в книге «Модернизм и постмодернизм» рассматривает роман Сервантеса как явление вневременного постмодернистского мироощущения, произведение, основами своей поэтики (множественность точек зрения, парадоксальность отношений автора, героя и читателя, интертекстуальная цитатность, иронический комплекс) пророчествующее о будущем развитии мировой литературы [6, 159–167].

Игры с «Дон Кихотом» вполне закономерны, так как открытый сюжет и главные герои, образующие символическую пару, поощряют самые смелые читательские гипотезы. Х.Л. Борхес, мастер современного притчевого повествования, неоднократно обращался к роману. В тексте с характерным названием «Притча о Сервантесе и Дон Кихоте» Борхес в кратчайшей форме намечает путь превращения реальности в притчу: «Для обоих, сновидца и его сна (Сервантеса и Дон Кихота. – Т.Х.), вся суть сюжета была в противопоставлении двух миров: вымышленного мира рыцарских романов и повседневного, заурядного мира семнадцатого столетия.

Они не подозревали, что века сгладят в итоге это различие, не подозревали, что и Ламанча, и Монтьель, и тощая фигура странствующего рыцаря станут для будущих поколений такой же поэзией, как плавания Синдбада или безмерные пространства Ариосто.

Ибо литература начинается мифом и заканчивается им» [5, 231].

В данном случае миф и притча могут быть восприняты как синонимы. Роман Сервантеса отличается значительным объемом, двухтомное произведение требует длительного чтения, но, на наш взгляд, это не препятствует особому структурированию текста, который обнаруживает тесную связь с мифом, с притчей, с жанром, который предельно лаконичен по своей форме и при этом несет в себе содержание, расширяющее границы лаконичной формы. Немногие прочитали «Дон Кихота» полностью, но все готовы о нем говорить, каждый может без особого труда предложить ряд ассоциаций, связанных не столько с романом, сколько с его главным героем.

С каким феноменом сталкиваемся мы, обдумывая, переживая роман Сервантеса или просто размышляя о Дон Кихоте как об особом типе личности? Мы встречаемся с особой проблемой, которую можно обозначить как усиление знаковой нарицательности. Герой (герои – если учесть, что Санчо Панса почти не отделим от своего господина) не теряет собственного имени, но переводит его в символический статус, и вместо личной романной судьбы получает судьбу персонажа, свободно выходящего за пределы текста и путешествующего в самых разных контекстах, следуя логике первоисточника. При этом, конечно, логика развивается и постоянно уточняется в разных условиях – как литературных, так и исторических.

Объемный роман, малодоступный в полном варианте, превращается в притчу, известную всем. Герой, изначально рожденный в пародийном замысле испанского писателя, подверженный историко-литературным реалиям времени, прорывается в пространство притчи (в данном случае этот жанровый термин так же уместен, как и миф) и приобретает свою вечность как образ вневременного действия, насыщенный смыслами той эпохи, в которой происходит встреча с ним. Появляется абсолютное настоящее – залог активизации героя, способного воплощаться в самых разных контекстах, не теряя своего смыслового ядра.

Можно сделать вывод, что для сохранения образной значимости герой (сюжет) должен превратиться в притчевого персонажа (притчевый мир), приобрести знаковую нарицательность – и тогда выйти в пространство, где текст, не переставая оставаться самим собой, значит нечто большее, приобретает статус притчи. Таким образом, притча оказывается сюжетным ядром великого произведения, которое может сжиматься до (на первый взгляд) простой истории, а она, в свою очередь, без особых усилий разворачивается в роман.

По сообщению С.В. Лезова, Эдвард Схилебекс «в своей фундаментальной книге, притязающей на подытоживание – в догматическом плане – двухсотлетних исследований жизни и учения Иисуса, назвал жизнь и евангельскую историю Иисуса «притчей Бога» [9, 121]. Евангелие остается неповторимой жанровой формой, обладающей константными признаками. Это – центральное положение Иисуса Христа, изложение событий его жизни, проповедь, обращенная к ученикам и народу и т.д. Евангелие – не притча, но думается, что Э. Схилебекс совершенно прав в своем метафорическом высказывании. В Евангелии нет периферии, каждое событие и каждое слово обладают сакральным значением, и при этом в тексте с достаточной очевидностью прорисовывается сюжетная структура («притча» о Христе), которая интегрирует евангельский текст в мировую историю и делает особым кодом восприятия нравственно-духовной и социально-исторической жизни. Сейчас нет смысла пересказывать Евангелие как притчу, Думается, что и без комментариев очевидно, что рождение, проповедь, страдания, распятие и воскресение Христа не ограничиваются планом реального, исторического повествования и порождают аллегорические уровни самой разной интенсивности – от соотнесения личной судьбы с судьбой Иисуса до созерцания всего мироздания, вознесенного на крест.

БИБЛИОГРАФИЯ

  1. Аверинцев С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы // История всемирной литературы. Т.1. М., 1983, с. 501-516.

  2. Аверинцев С.С. Притча // Литературный энциклопедический словарь. М., 1987.

  3. Бахтин М.М. Формы времени и хронотопа в романе. Очерки по исторической поэтике // Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. Исследования разных лет. М., 1975.

  4. Бахтин М.М. Эпос и роман (О методологии исследования романа) // Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. Исследования разных лет. М., 1975.

  5. Борхес Х.Л. Притча о Сервантесе и Дон Кихоте // Борхес Х.Л. Проза разных лет: Сборник. М., 1989.

  6. Затонский Д.В. Модернизм и постмодернизм. Мысли об извечном коловращении изящных и неизящных искусств. М., 2000.

  7. Кожинов В.В. Роман – эпос нового времени // Теория литературы. Основные проблемы в историческом освещении. Роды и жанры. М., 1964.

  8. Косиков Г.К. К теории романа (роман средневековый и роман Нового времени) // Проблема жанра в литературе Средневековья. М., 1994.

  9. Лезов С.В. История и герменевтика в изучении Нового Завета. М., 1996.

  10. Мелетинский Е.М. Введение в историческую поэтику эпоса и романа. М., 1986.

  11. Руднев В.П. Морфология реальности М., 1996.

Ю.В. Гончаров
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

Похожие:

Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconZarlit современнаяпоэзия : русскаяизарубежная краснодар 2011 удк...
С современная поэзия: русская и зарубежная (сборник статей) / Под ред. А. В. Татаринова. Краснодар: zarlit, 2011
Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconZarlit современный роман: русский и зарубежный краснодар 2010 удк...
С 568 Современный роман: русский и зарубежный (сборник статей) / Под ред. А. В. Татаринова. Краснодар: zarlit, 2010
Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconСборник статей
Дидактика художественного текста: Сборник статей / Под ред. А. В. Татаринова. Краснодар: Кубанский государственный университет, 2007....
Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconУчебное пособие Краснодар 2010 удк 821 ббк 83. 3 (2)
Татаринова Л. Н. История зарубежной литературы конца XIX – начала XX века: Учебное пособие. Краснодар: zarlit, 2010
Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconСборник статей и фетв. М.: Издательский дом "Ансар"
Любовь и секс в Исламе: Сборник статей и фетв. – М.: Издательский дом "Ансар", 2004. – 304 стр
Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconКодекс Российской Федерации в действии: Сборник научных статей I
Новый Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации в действии: Сборник научных статей I под ред. А. П. Гуськовой. Оренбург:...
Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconЛитература: поэтика и нравственная философия краснодар 2010 удк 82....
Кубанского государственного университета. Адресуется профессиональным и стихийным гуманитариям, видящим в словесности силу, созидающую...
Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconСборник статей. М., 2001 –С. 72-110 Обновление антитеррористического законодательства
Н. Г. Киреев. Борьба с терроризмом в Турции //Исламизм и экстремизм на Ближнем востоке (сборник статей). М., 2001 –С. 72-110
Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconСборник статей москва издательство «изобразительное искусство»
«Н. К. Рерих. Жизнь и творчество». Сборник статей М., «Изобразительное искусство», 1978, 372 с с ил
Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconСборник статей удк 27 + 94 содержание
Эти свидетельства можно назвать Знаками Божьими. Сопоставляя исторические факты и Знаки Божии, можно в некоторой степени, но не более...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2019
контакты
pochit.ru
Главная страница