Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74




НазваниеСборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74
страница1/13
Дата публикации30.05.2013
Размер2,54 Mb.
ТипСборник статей
pochit.ru > Право > Сборник статей
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13
ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ПО ОБРАЗОВАНИЮ

Кубанский государственный университет

Кафедра зарубежной литературы

Дидактика

художественного

текста

Сборник статей

под редакцией А.В.Татаринова и Т.А.Хитаровой

Краснодар 2004

УДК – 82 А/Я : 37.01

ББК – 84 : 74

Д- 444

Дидактика художественного текста: Сборник статей / Под ред. А.В. Татаринова, Т.А.Хитаровой. Краснода: Кубанский государственный университет, 2004. 148 с.

Подготовленный на базе кафедры зарубежной литературы Кубанского государственного университета сборник научных статей о дидактике художественного текста представляет интерес не только для узких специалистов. Авторы сборника уверены, что не стоит иронически относиться к парадоксам морали в современной литературе и не следует ограничивать присутствие дидактики сферами внешнего сюжета и светлых речей повествователей и героев. Все статьи сборника объединяет одно – интерес исследователей к неканоническим формам дидактики: художественная литература, в контакте с традициями назидательной словесности или в сознательном преодолении их, остается свободным эстетическим сознанием, образом нравственной идеи, не подлежащим заучиванию или прямому, подражательному перемещению в реальную жизнь.

Технический редактор В.В.Сердечная

tatarinov@kubannet.ru

УДК-82 А/Я:37.01

ББК-84:74 Д 444

© Кубанский государственный университет, 2004

^ Памяти Николая Ивановича Самохвалова

ПРЕДИСЛОВИЕ

Художественный текст, отличаясь пространственной ограниченностью и необязательностью своего присутствия в мире более очевидных и настойчивых знаков, беззащитен перед читателем, способным в любой момент покинуть книгу, выйти из сюжета, прервать его развитие в своем сознании. Литературное произведение, напоминая жизнь динамикой становления, интенсивностью предлагаемых переживаний, жизнью не является. Произведение может говорить о нравственных правилах, подталкивать человека к обнаружению системы заповедей, но юридический статус, объективность буквы закона – не его судьба. Роман или эпопея, обращаясь к событиям прошлого, используя реальные имена, часто выдают себя за историю, но вымысел, авторская фантазия и логика художественного действия всегда ставят под вопрос историчность созданных картин. Литература мечтает о мифе, надеясь завладеть внутренним миром и дать ему определенную модель, но миф, ставший текстом, превращается в бумажную личность, в один из внешних объектов для временного благополучия пытливых сознаний. Художественный текст, зная о том, что бессмертие связано с верой, идет навстречу религии, пытаясь стать совершенной формой общения человека с Богом, и всегда не достигает условной точки, в которой ритуал, проецируя спасительную нормативность на все сферы существования, дает душе покой и знание.

Не будучи хлебом и водой, законом и спасением души, печалясь о своей вопиющей относительности, литература тянется к тому, чем не является сама, стремится быть всем, а не частью кратковременного досуга, разбавляющего жизнь в ее солидности и основательности. Ей интересны и доступны все темы, и ни одна из них не получает в художественном тексте завершения, не исчерпывает свой потенциал, как может исчерпать его в нормативных областях. Оказавшись в литературе, закон, история или религия утрачивают свой вес, неизбежную тяжесть социальных контекстов и груз обязательных фактов. Потеряв грубую материю канонизированных правил, они становятся образом. Его пребывание в мире немыслимо без свободы эстетического восприятия, интуитивного переживания и диалога, которые всегда проверяют качество той или иной системы, претендующей на подлинность. Может быть поэтому дух крестовых походов, избавленный от детализации, полнее проявляет себя в героической поэме франков «Песнь о Роланде», нежели в трактатах, посвященных конфликтной встрече христианства с исламом. Энциклопедические знания о средних веках, освобожденные от книжности в сюжете загробного путешествия, открываются в «Божественной Комедии» Данте. Не так уж экстравагантно суждение Кьеркегора, утверждающего, что в «Книге Иова» мудрости больше, чем во всех томах философского наследия Гегеля. Недалеки от истины православные священники, когда упрекают интеллигенцию в том, что постигала она христианство не в простом обряде, не в Законе Божьем, а по романам Достоевского.

Лишая изображаемый предмет телесности, будь то социальная материя или очевидность вещи, художественное произведение, независимо от рода и жанра, представляет собой вольную проповедь о преимуществе эстетического, образного познания, об открытом характере принципиально незаконченного, становящегося мира, который сопротивляется систематизации, оформлению в стабильном знаке. Литература, воссоздавая жизнь в ее подвижности, не может не учить, но, пользуясь современной терминологией, следует сказать, что художественный текст подвергает изображаемый мир деконструкции в тот самый момент, когда этот мир рождается. Взаимодействие рассказчиков, эксплицитно выраженных в тексте, повествователей, не имеющих своей личной истории, автора, управляющего каждой фразой и по-настоящему не ответственного ни за одну из них, заставляет читателя вопрошать о смысле услышанных речей, о дидактике текста, которая предстает стратегией того или иного миропонимания – стратегией, но не тактикой, предусматривающей буквальность перенесения литературной модели в жизнь уверовавшего в текст человека. Литературное произведение обращено к читателю не изолированной фабулой, не отдельными речами героев, изъятыми из контекста, и не словами повествователя-протагониста, а всей целостностью воссозданного мира, нерациональным эстетическим сообщением. Получая его, человек оказывается внутри произведения, и возникающая этика присутствия исключает простые решения. В дидактическом плане литература напоминает притчу – один из жанров, утверждающих продуктивность встречи религиозной и собственно художественной словесности. Но – лишь напоминает, ведь притчевое погружение в сюжет, приобщение к скрытой мудрости житейской истории находит разрешение в ясном нравственном выборе. Художественная литература, отделившаяся от религиозной дидактики еще в античные времена, снижает роль Автора или Учителя, способного объяснить сюжет притчи, и обретает этическую определенность только тогда, когда соответствующим будет движение истолковывающего читателя.

В филологической науке начала XXI века дидактика художественного текста – не самая популярная тема. И это неудивительно. Во-первых, слишком часто в прошлом столетии литература мыслила себя жизнетворящей деятельностью, вольно или невольно претендуя на статус господствующей идеологии в образном выражении. Дело не только в советском подходе к риторике, обязанной создавать житие нового человека, и не в партийных требованиях к литературоведению отражать агиографические подвиги идейных писателей, достойно отвечая еретикам коммунистической религии. Символисты, рассматривая слово как рычаг всемирного преображения, вынашивали теургические планы. Богостроители, среди которых не последним был М. Горький, создавали сюжет о самоспасающемся народе, взявшем на себя миссию Христа, отлученного от Бога и реального бессмертия. Русские футуристы в новом языке и воинствующем нонконформизме, французские экзистенциалисты в проповеди пустотности бытия и освобождающего абсурда шли от литературы к словесности (в терминологической системе С.С. Аверинцева1), видели себя учителями, создающими новую жизнь, а не книги для необязательного чтения.

Во-вторых, идеологической перенасыщенностью литературного процесса воспользовалась лингвистика, распространившая свое влияние на философию и теоретическую поэтику. Предложение науки о языке было интересным – отказаться от веры в реализм, от болезненнего, неизбежно виртуального поиска действительности в тексте, за которым часто скрывается зависимость от духовной доктрины или политической установки. Представители аналитической философии, генеративной поэтики, логического позитивизма, сторонники структурной поэтики и деконструктивизма увидели в тексте захватывающую жизнь языка – самодостаточное движение бесконечно разнообразной системы знаков. Она не требует размышлений о сверхтекстовом бытии и с предельной осторожностью реагирует на все смыслы, которые пытаются воспользоваться этой наконец-то познанной личностью (Языком), а также производной от него речью, и сложиться в метарассказы – в «объяснительные системы» (религию, историю, науку, психологию, искусство). К ним, по определению Ж.-Ф. Лиотара, постмодернизм испытывает «недоверие». Жаль, что философия и филология не выдержали напряжения борьбы за реальность в ее строго научном оформлении. Упорная борьба с метаисториями привела к тому, что главным и, пожалуй, единственным объективным сюжетом стал сам язык – сам себе автор, сам себе читатель, носитель и потребитель метаистории о самом себе. Он уже не средство, а цель, и новая научная этика, этот удивительный филологический гностицизм, порождая пространство темного стиля виртуозной игры с лексемами, множит и множит терминологический опыт, лишая работу с текстом простых слов и понятных целей. Язык уже не дом бытия, как считал Хайдеггер, а все бытие.

Интересно, что литературовед, сохраняющий связь с традицией нравственного истолкования текста, сегодня получает помощь из того же источника – от постмодернизма. Не будем подробно говорить о причинах этого парадокса. Может быть, они в том, что любая культурная революция, начав с пафосной деконструкции, завершается столь же пафосным утверждением новых идеологем. Романы У. Эко, одного из самых влиятельных апологетов современной культуры, не только погружают читателя в игровой интертекст, но и превращаются в дидактическое слово о двух типах коммуникации. Одна из них – коммуникация на уровне разумного, внимательного прочтения знаков, приводящая к этике спокойного гуманизма – обеспечивает защиту от агрессии внешних императивов. Вторая – коммуникация на уровне догматической идеи, структурирующей мир и приводящей к этике осуждения – ставит человека на путь согласия с тоталитарным сознанием. Тот, кто умеет читать мир, как Вильгельм Баскервильский или его ученик Адсон, приветствует освобождающую силу смеха и прекрасно понимает, что скрывается за отрицанием бедности Христа монахами-бенедиктинцами. Тот, кто подчинил себя идеологизированным кодам восприятия мира, как инквизитор Бернард Ги и его окружение, готов искать еретиков и сеять смерть ради подтверждения тезиса о мрачной силе дьявола. Завершается «Имя розы» – образцовая постмодернистская проповедь – речью Адсона, в которой апофатическое (негативное) богословие становится формой для постструктуралистской мысли о структуре, которой нет1: «Бог – полное Ничто, его не касаются ни «теперь», ни «здесь».2

Наверное, неслучайно другом и постоянным собеседником У. Эко стал П. Коэльо – модный автор дидактических бестселлеров, позволяющий доверчивому читателю пережить простое, ни к чему не обязывающее просветление, предусмотренное занимательным сюжетом. «Алхимик» или «Пятая гора» – облегченный вариант поучительного интертекста: истины ислама и буддизма, мудрость Ветхого Завета и христианства подвергаются редукции, чтобы стать современным мировоззрением, удобным для человека, совмещающего томление о Духе с мечтами об успехе и деньгах. Стоит задуматься о популярности Виктора Пелевина, который прочувствовал значимую для наших дней тягу к пустоте, страстное, немного манерное влечение к отсутствию страстей и нашел для них восточное обоснование, превратив свои радикально постмодернистские тексты в подобие дзэн-буддийских коанов, отличающиеся от оригиналов социальной тематикой и невиданным объемом.

Не обязательно высоко ценить прозу Эко, Коэльо или Пелевина, чтобы признать: корректирующая ирония постмодернизма не убивает дидактику. Более того, их опыт доказывает, что потенциальный читатель значительно быстрее снимет книгу с полки, когда будет знать, что причудливый узор повествования будет игрой на поле смысла, и автор, вопреки заверениям литературоведов о его отсутствии, будет напоминать нескучного учителя, знающего, что сообщить ученику, уставшему от серьезности и формализованных ритуалов, но не от размышлений о собственной жизни.

Те дидактические стремления, которые мы находим в постмодернизме, вдвойне актуальны для художественной словесности классических эпох. «Художник не стремится что-то доказывать. <…> Художник не моралист <…> Всякое искусство совершенно бесполезно», – сообщает О. Уайльд в Предисловии к «Портрету Дориана Грея», начиная роман о гибели души, выбравшей безнравственный путь самолюбования. Эстет может объявлять о своем пребывании по ту сторону добра и зла, но логика литературы берет свое. Когда литература, не утрачивая совершенной формы самовыражения, стремится быть чем-то иным – религией, философией, нравственным законом, она становится тем художественным словом, без которого человеку не обойтись.

________

Интерес к нравственным проблемам словесности, к духовно-метафизическим, архетипическим и мифологическим контекстам художественного слова отличает сотрудников и соратников кафедры зарубежной литературы Кубанского государственного университета, на которой был задумана и выполнена эта научная работа. Общекафедральную стратегию, не препятствующую сохранению личных позиций по вопросам дидактики, мы видим в изучении литературного процесса как сложного духовно-риторического пространства, в котором мифы, архетипы и религиозные концепты берут на себя миссию управляющей формы. Она обеспечивает взаимодействие (апологетическое, диалогическое, полемическое, конфликтное) современных сюжетов с Традицией. Интерес вызывает не только явное или скрытое присутствие античных и христианских мифологем в художественных текстах, но и трансформация устойчивых религиозно-мифологических историй (будь то сюжет Улисса или Иисуса Христа) в художественные события, развивающиеся согласно логике и контекстам времени своего создания.1

Эта позиция была ясно обозначена В.И. Солодовник в монографии «История литературы США: нравственный идеал через века», посвященной становлению и кризисам американской духовности, проблеме эволюции нравственного идеала в религиозной и литературной классике XVIII-XIX веков. Представляя читателям структуру работы, В.И. Солодовник пишет: «Вначале – внимательное изучение истоков формирования «национальной души», затем – анализ соответствующих аспектов проблематики таких титанов литературы, как Натанаэль Готорн, Герман Мелвилл, Генри Джеймс».2 В 90-х годах XX века стало понятно, что разговор о дидактических задачах литературы – это не только профессиональный диалог узких специалистов, интересующихся интертекстуальностью, но и обсуждение судьбы человека в мире, одинаково склонном и к демонизму, и к фарисейству. «Вопрос о критериях истины подменяется идеей власти слова (естественно, если нет истины, то сам собой отпадает вопрос о ее критериях). Так Слово Божие постепенно уступило место слову человеческому, отсюда и культ языка…», – пишет В.И. Солодовник, не упрощая нравственной истории США, и показывая, что духовные лидеры Америки и гении ее литературы предъявляют к человеку высокие христианские требования.1 Монография доказывает, что православный исследователь прекрасно понимает движение протестантской мысли, если сам свободен от магических страхов, и если изучаемый объект создавался искренне верующими творцами.

Л.Н. Татаринова, возглавившая кафедру зарубежной литературы КубГУ после отъезда В.И. Солодовник в Москву, в двух своих основных монографиях обратилась к проблеме «Христианство и западная литература XX века».2 Прежде всего автор рассматривает писателей, далеких от благостных переживаний гармонии, от признания модели мира, немыслимого без образов рая, спасения и милосердного Божества, в чьей руке находятся пути человека. Гамсун, Кафка, Камю, Сартр, Джойс, Лоуренс – эти имена с идеей религиозного служения не ассоциируются. Но, как замечает Л.Н. Татаринова, «Камю всю жизнь мучился религиозными вопросами – о смысле жизни, о значении смерти, о природе зла, о свободе человека, пытаясь решить их чисто рационалистическим интеллектуальным путем».3 Эту мысль можно отнести и к другим изучаемым художникам слова. По мнению Л.Н. Татариновой, религиозный кризис – это не отступничество, которое нужно осудить, а трагедия, которую следует осознать, дабы не повторить. И в «Христианском подтексте в литературе Европы и США первой половины XX века», и в «Инверсии новозаветных текстов в европейской литературе XX века» простым стилем, свободным от терминологических экспериментов, рассказывается об «образах временного и вечного» (У. Фолкнер, Т. Вулф), об «этике и эстетике высоты» (Г. Ибсен), о «распятом Христе» у Кафки и Камю, о «неоязычестве» Д.Г. Лоуренса. Несмотря на явное религиозное неблагополучие культуры ушедшего века, автор даже на уровне сюжетно-композиционной организации исследования следует идее нравственного преображения и ее присутствия в художественном тексте: первая глава монографии «Христианский подтекст…» называется «Религиозный кризис: его проявление и осознание». «Присутствие Идеала» – название последней главы, посвященной Т.С. Элиоту.4

В диссертационном исследовании «Античный миф в сюжетике зарубежных литератур XX века (К системе влияний)»1 С.Н. Чумаков, больше тридцати лет изучающий древнегреческую и древнеримскую культуру, рассмотрел и классифицировал эпические, лиро-эпические и драматические тексты ушедшего столетия, в которых античные сюжеты создают один из значимых уровней повествования.2 «Предлагаемая работа внутренне ориентирована на полемику с негативистским отношением к архаическому мифу как чему-то отдаляющему от постижения современности. В своих представлениях о мифологизирующей сюжетике мы исходим из способности мифологического материала «комментировать» настоящее», современность, исторически конкретную реальность в их коммуникативной соотнесенности с опытом далекого прошлого», – сообщает автор о своей научной стратегии.3

Античность, не относящаяся к культурным традициям, канонизированным в устойчивом священном тексте, и свободная, в отличие от христианства, от культового присутствия в мире на правах живой религии, позволяет С.Н. Чумакову быть смелым интерпретатором, предлагающим систематизацию литературных форм адаптации греко-римского мифологического материала на основе введенного им понятия «хронологического вектора художественного познания». В работах В.И. Солодовник и Л.Н. Татариновой всегда чувствуется здравая осторожность русского филолога, не забывающего о том, что христианство и соответствующая и соответствующая дидактическая традиция, по-разному отраженные в изучаемых текстах, больше, чем литература, больше, чем мифология в ее обыденном понимании как образной системы архаического сознания. Именно поэтому В.И. Солодовник и Л.Н. Татаринова избегают классифицирующих действий, не группируют художественные произведения по структурным, сюжетообразующим признакам. Названия глав в монографиях Л.Н Татариновой указывает на преобладание духовно-нравственного критерия над критериями из области теоретической поэтики: «Проблема познания истины: Т.С. Элиот, У. Фолкнер, У. Голдинг», «Четвероевангелие Эмиля Золя», «Христианские и антихристианские тенденции в литературе второй половины XX века». С.Н. Чумаков, свободный в своем переживании мифологии как поэзии и независимый от религиозного груза античности, который сейчас редко на кого давит, выделяет два типа коммуникативных процессов: 1) От мифа – к современности (опыт далекого прошлого проецируется на современность; 2) От современности (исторически-конкретной реальности) – к мифу (современность обращается к опыту далекого прошлого). Классификация для С.Н. Чумакова – не самоцель, а возможность показать, как мифоцентрический и исторически-конкретный мифологизирующий сюжеты обеспечивают присутствие классической традиции в современном тексте, сохраняя (даже при модернизации) высокие этические образцы.1

Нравственный потенциал зарубежной литературы XVII-XVIII веков, дидактический вектор классицизма и эпохи Просвещения давно интересует Ю.В. Гончарова. Как и другие члены кафедры, он не чужд духовно-эстетическим проблемам XX столетия. С работой «Два Цезаря – два мифа (по романам Б. Брехта «Дела господина Юлия Цезаря» и Т. Уайлдера «Мартовские иды»)» Ю.В. Гончаров стал соавтором коллективной монографии (весьма значимой для определения нашей научно-педагогической позиции) «Античность и Библия в литературном процессе XX века» (Краснодар, 2001). С ним в диалоге – Л.Н. Татаринова («Мифологемы Ветхого и Нового Завета в европейской и американской литературе первой половины XX века»), С.Н Чумаков («Античный миф в сюжетике зарубежных литератур XX века»), А.В. Татаринов2 (Повествовательные модели и методы трансформации канона в современной евангельской прозе»).

Надо отметить также статьи и преподавательскую деятельность Г.А. Ветошкиной, продолжающей традиции христианского литературоведения в работе над проектом «Архетипические образы Христа и Гамлета в романах Фолкнера и Пастернака».3 На кафедре зарубежной литературы КубГУ были написаны несколько кандидатских диссертаций, посвященных религиозно-философским аспектам литературоведческой науки. Т.А.Хитарова, рассмотрев на теоретическом уровне взаимодействие религиозной (библейской) притчи и романа нового времени, сделала ряд важных, тезисно оформленных суждений о структурных контактах и конфликтах двух жанров, представляющих разные эпохи словесности. Четкое системное описание романа-притчи как значимой сюжетно-жанровой формы литературы XX века позволило провести качественный анализ романов У. Голдинга, А. Мердок, А. Платонова, сделав акцент на архетипических образах. В их реальности – духовный вектор сюжетостроения, диалог времен и культур о судьбе Бога и человека.4 Неожиданный и вполне удачный научный эксперимент провела М.П. Блинова, выделив в необъятном пространстве постмодернистской словесности тексты с концептуальным признаком «мортальный сюжет», рассмотрев эти произведения в контексте нравственно-философских тенденций последних десятилетий, в контакте с апофатическим (негативным) богословием и психологической теорией архетипов.1 Осмыслив апофатическую теологию как востребованный в XX веке метод формально-структурного и конкретно-содержательного расширения мира художественного произведения, М.П. Блинова защищает в диссертации итоговые положения, которые актуализируют понятия «вторичной ритуализации», «негативного катарсиса», «постмодернистской дидактики», «демифологизации архетипических символов при сохранении сакрального значения».

«Проблематика книги – попытка разработать поэтику как логико-философско-поэтическую науку-религию человека о его собственной сущности, поэтическом делании», – пишет Ю.С. Рассказов (сотрудник кафедры в конце 90-х годов), представляя свой главный труд – «Теоретическую поэтику литературного произведения».2 Сразу обращает на себя внимание отсутствие ключевого слова, которое обычно ассоциируется с поэтикой, и от которого автор откровенно отстраняется. Есть логика, наука, философия, религия, нет литературы. Наверное, можно говорить о неогностицизме исследовательской позиции Ю.С. Рассказова, если понимать под ним активное нежелание принимать слова в их первом значении, исповедание стиля, который заставляет думать о специально созданном виртуальном мире гиперактивной словесности, где нет писателя и читателя, уступивших место автору-герою и произведению-личности.3

Для Ю.С. Рассказова проблема встречи религии и литературы, этики и эстетики представляет очевидный интерес. Но решает он их иначе, чем В.И. Солодовник, Л.Н. Татаринова, С.Н. Чумаков, Ю.В. Гончаров и Г.А. Ветошкина. Религией автор «Теоретической поэтики» считает то, что должно состояться в литературном произведении, в общении автора, повествователей, героев, читателей, творящих реальность из ее потенциального образа, скрепленного текстом: «Поэтика как тотальное единство жизнепознания и жизнетворения человека есть полная вера и религия человека, полная – своей вечной неполнотой, неготовностью, незавершенностью: вера в филологию, в слово любви и любовь слова, в филу логоса, – с этой точки зрения она, очевидно, является очищенным христианством; религия человеко-бога, или богочеловечества».

К сожалению, не опубликована самая интересная (с точки зрения нашей научной проблемы) работа Ю.С. Рассказова «Пророк в русской поэзии. (Опыт фило-логического чтения)» (1996) – «разработка системы анализа произведения и систематическое исследование центральной темы русской поэзии и литературы – анализ словесности как главной формы современной религии».1 Пушкинский «Пророк» – в центре, но это не значит, что объемная книга (340 страниц) представляет собой изучение сознательных контактов русских поэтов XIX-XX веков с одним из главных текстов национальной лирической традиции. Книга – о том, как стих-программа, стих-религия и жизнь, художественно сформулировавший задачу преображения-воскресения, начинает свой риторический путь в лирике Лермонтова и Тютчева, продолжает его в стихах Блока и Бунина, постепенно двигаясь в сторону Кибирова и Еременко, теряя всякую видимую связь с ветхозаветной историей Исайи, и приобретая в герменевтических усилиях Ю.С. Рассказова черты совершающегося воскрешения. В конце концов, границы текста и жизни должны рухнуть, и тогда бессмертие – тема произведения – должно шагнуть из литературы в жизнь, увенчав поэтику человека.

Позиции, как видим, разные: от доверия к религиозно-мифологической классике до истолкования литературы как самостоятельной религии, не знающей конфессиональных ограничений. Своя точка зрения на дидактику художественного текста у доцента факультета журналистики О.Н. Мороза, у аспирантов В.В. Сердечной, В.Р. Газизовой, Ф.Н. Шовгеновой, Ф.А. Пономарева, у студента филологического факультета КубГУ О.В. Павленко и выпускника этого же факультета Е.В. Сердечного, преподающего в средней школе. Объединяет нас уверенность в том, что литературное произведение, сохраняя свою эстетическую свободу и свидетельствуя о богатой жизни языка, не замыкается в сферах чистого искусства и не может быть исчерпано в лингвистическом изучении.2 Художественный текст обращается к читателю вопросом о его собственной жизни. Одна из задач литературоведения – способствовать тому, чтобы этот вопрос был услышан.

^ А.В. Татаринов


  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

Похожие:

Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconZarlit современнаяпоэзия : русскаяизарубежная краснодар 2011 удк...
С современная поэзия: русская и зарубежная (сборник статей) / Под ред. А. В. Татаринова. Краснодар: zarlit, 2011
Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconZarlit современный роман: русский и зарубежный краснодар 2010 удк...
С 568 Современный роман: русский и зарубежный (сборник статей) / Под ред. А. В. Татаринова. Краснодар: zarlit, 2010
Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconСборник статей
Дидактика художественного текста: Сборник статей / Под ред. А. В. Татаринова. Краснодар: Кубанский государственный университет, 2007....
Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconУчебное пособие Краснодар 2010 удк 821 ббк 83. 3 (2)
Татаринова Л. Н. История зарубежной литературы конца XIX – начала XX века: Учебное пособие. Краснодар: zarlit, 2010
Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconСборник статей и фетв. М.: Издательский дом "Ансар"
Любовь и секс в Исламе: Сборник статей и фетв. – М.: Издательский дом "Ансар", 2004. – 304 стр
Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconКодекс Российской Федерации в действии: Сборник научных статей I
Новый Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации в действии: Сборник научных статей I под ред. А. П. Гуськовой. Оренбург:...
Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconЛитература: поэтика и нравственная философия краснодар 2010 удк 82....
Кубанского государственного университета. Адресуется профессиональным и стихийным гуманитариям, видящим в словесности силу, созидающую...
Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconСборник статей. М., 2001 –С. 72-110 Обновление антитеррористического законодательства
Н. Г. Киреев. Борьба с терроризмом в Турции //Исламизм и экстремизм на Ближнем востоке (сборник статей). М., 2001 –С. 72-110
Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconСборник статей москва издательство «изобразительное искусство»
«Н. К. Рерих. Жизнь и творчество». Сборник статей М., «Изобразительное искусство», 1978, 372 с с ил
Сборник статей под редакцией А. В. Татаринова и Т. А. Хитаровой Краснодар 2004 удк 82 А/Я : 37. 01 Ббк 84 : 74 iconСборник статей удк 27 + 94 содержание
Эти свидетельства можно назвать Знаками Божьими. Сопоставляя исторические факты и Знаки Божии, можно в некоторой степени, но не более...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2019
контакты
pochit.ru
Главная страница