Вернулась из отпуска, и, как это всегда бывает после перерыва, уже соскучилась по редакции, по работе




НазваниеВернулась из отпуска, и, как это всегда бывает после перерыва, уже соскучилась по редакции, по работе
страница3/5
Дата публикации12.12.2013
Размер0.68 Mb.
ТипДокументы
pochit.ru > Литература > Документы
1   2   3   4   5
28 августа [1968 г.]

Перебирая старые записи, еще в бытность моей работы на студии телевидения, я наткнулась на две – об интересных людях, с которыми мне пришлось столкнуться – и было бы жаль, если они затерялись – поэтому перепишу их сюда.

Первая запись о главном художнике театра «Красны факел» Василии Юрьевиче Шапорине (года три назад его пригласили в Москву и он уехал туда).

В. Ю. – сын композитора Шапорина22, выходец из дворянской семьи, в детстве частенько бывал с отцом в доме Алексея Толстого, помнит Горького, Ромен Роллана, встречался со многими интересными людьми. В нем уживаются барские замашки, избалованность вниманием – и в то же время какая-то детская непосредственность, простота в обращении, умение шумно проявлять и свои восторги и свой гнев (и тогда в его изысканном лексиконе появляются вдруг блатные словечки, а то и матерщинка, приправленная французскими афоризмами, и ему уже – «все до фени».

Я зашла к нему как-то по поводу эскизов декораций нового спектакля, о котором готовилась телепередача, и застала Василия Юрьевича в «растрепанных чувствах», мечущегося по своей большой квартире, отшвыривающего картоны и кисти, попадающиеся почему-то под ноги, и частящего на чем свет стоит «всех и всяческих баб».

Любка – его одиннадцатилетняя дочка – меланхоличная девочка с русой косой – ходила следом, пыталась распихать по местам книги, диванные подушки – но вскоре это ей надоело, и забравшись с ногами в большое старинное кресло, углубилась в книгу, время от времени прислушиваясь к словоизвержениям отца, но, оставаясь совершенно спокойной, т.к. к подобным сценам привыкла.

Чувствуя, что пришла не вовремя, я хотела ускользнуть, но это мне не удалось – видимо В. Ю. как раз не доставало слушателя – он с каким-то даже удовольствием обрушил на меня все филиппики в адрес «слабого пола». Уловив, что это ко мне не относится и в данный момент для В. Ю. не являюсь «представительницей слабого пола», я рискнула робко спросить, чем он расстроен. и совершила ошибку – этого вопроса он только и ожидал: «А Вам известно, что моя Сонька сбежала с академиком?!» – рявкнул он. И хотя мне мене всего хотелось выслушивать все обстоятельства этой семейной драмы – но все пути к отступлению были отрезаны, и, вероятно часа полтора В. Ю. бегал взад и вперед по комнате и изрыгал проклятья в адрес «коварной Соньки» (Люба, услышав, что разговор свернул не эту тему, встала и ушла в свою комнату – и я хоть перевела дух: ни на какие мои предостерегающие жесты и взгляды в сторону девочки В. Ю. не реагировал, да еще и отмахивался: «Ничего! Любка у меня умница, она все понимает».

Пропущу всю эту историю и запишу лишь то, что говорил он потом, когда немножко «перекипел» и разговор удалось свернуть в другую сторону.

О спектакле «Барабанщица»23 в «Красном факеле»: «Мне лично о ней и говорить-то не хочется. Как прочитал эту пьесу, так и увидел мысленно развалины Новгорода… Знаете. стены собора – одни лишь зубцы остались – и как руки к небу взывают. Чтоб в этом вся Русь была – это и Киевская Русь, и Москва, сожженная в [18]12 г., и эта отечественная война – все в одном. Все века – в одном безмолвном вопле к небу! Безмолвный вопль – это страшнее, чем звучащий. А старуха [режиссер спектакля В. И. Редлих24] говорит: « Нет, это не подходит. У Салынского не в Новгороде, а в Смоленске все происходило». И сразу неинтересно стало. пришлось сделать так, чтоб им понравилось – а все остальное в голове осталось и покоя не дает. Жжет.»

Потом разговор зашел о Любке, о кошке ее любимой, которая разоралась, и В. Ю. швырнул ее из комнаты, а Любка возмутилась, взяла кошку на руки и стала нарочно громко утешать «бедную кису» – и тогда В. Ю. обоих выпроводил из комнаты, а Любка сказала: «Хорошо. Мы уйдем к себе, а сюда больше не придем!» – и ушла, захлопнув дверь «детской». – «И не придет!» – с нескрываемым восхищением сказал В. Ю. – «У нее мой характер!» – и трудно было догадаться, глядя в эту минуту на весело-изумленное круглое лицо, с высоко поднятыми русыми бровями над голубыми глазами и венчиком золотистого пушка вокруг сверкающей лысины – что буквально минуту назад он топал ногами на кошку и кричал, что ему «надоела эта тварь» – а «тварь» прыгнула на стеллаж и, почувствовав себя в безопасности, «нахально развалилась» – «нет, вы посмотрите, сколько в ее позе нахальства» – вскричал В. Ю. и уже хотел запустить в нее бархатной подушкой – но тут подоспела Любка. Удивительно быстро сменяется одно настроение другим у этого человека. И вот, стоило Любке хлопнуть дверью, как вместо ожидаемого мною скандала из-за «грубости Любки» В. Ю. вдруг весь разулыбался, развалился в кресле, задрав ногу на ногу, и стал рассказывать, прерывая себя заливистым смехом: «А вот когда мы с отцом к Бонч-Бруевичу приходили, так у него тогда жило несколько кошек. Не помню сколько – полдюжины, наверное, – но много. Он любил их очень и знал характер и привычки каждой. Но когда у него собирались мальчишки вроде меня, то он иногда устраивал «охоту на тигров в джунглях». Мы с визгом и улюлюканьем гнали кошек из одного конца квартиры в другой (а квартира большая – восемь комнат), а он стоял на повороте из одной комнаты в другую и диванными подушками «стрелял» в кошек. А они «буксовали» на повороте и неслись дальше совсем очумевшие. Так весело было! А ведь Бонч-Бруевичу было тогда за сорок».

Внезапно рассказ о кошках прерывается – смотрит куда-то вдаль, долго молчит, бровь над правым глазом ползет вверх и там застывает. И вот уже совсем другое лицо – и почему-то он кажется мне в этот момент похожим на какой-то портрет эпохи Возрождения – руки вцепилсь в резные подлокотники, голова запрокинута и четко вырисовывается на фоне темной спинки, а глаз, вприщур, пристально вглядывается куда-то «за рамки картины», и говорит вдруг задумчиво., будто прислушиваясь к чему-то в себе: «А во втором акте, где на улице действие, [и я понимаю, что он опять перенесся в спектакль «Барабанщица»] у еня так задумано было – стена какого-то обрушившегося городского дома. Одна стена, только окна насквозь, в небо. А на стене щит рекламы довоенной – огромное улыбающееся лицо девочки и все как в оспинах – пули и шрапнель его изранили. И на щеке – как клок вырван – кирпич виднеется. Как рана. Или Кровавые слезы. И подо все надпись: «Я ем повидло и жжем». Долго молчит. Потом: «Такого много в Ленинграде, во время блокады видел». [Я помню эту рекламу – это было на Литейном].

Немного погодя с увлечением рассказывает «уже много лет у меня в голове замысел оформления «Снегурочки» сидит» – и уже весь светится: «представляете – все порталы, падуги – сплетены из бересты! Он розоватая весной бывает. И вот, как плетенку из широких полос сплести, чтобы там и розоватые проходили полосы, и белые с прочернью. И фактуру, из чего можно имитировать, знаю – надо детскую клеенку взять, нарезать и плести. Она мягкая, шелковистая. И вот как откроется занавес – а там все в бересте. Сразу свежестью такой пахнет. А на этом фоне уже можно любую декорацию заряжать – все равно основное уже сказано».

Заходит разговор о новом спектакле по пьесе Веры Пановой25 «Белые ночи», оформление которого недавно закончил Василий Юрьевич. «Очень пьеса понравилась. Но когда читал мешало, что все в комнатах да в кафе действие. И вот подумал – как бы вывести из стен этих? Ведь белая ночь вокруг, Ленинград. И нашел – не надо стен! Сделаю только задник – на который светом спроецируем небо ленинградское: в одной картине от лимонно-желтого до сиреневой дымки, в другом – жемчужно розовое, потом – дождь весенний, прозрачно-зеленоватые струи хлещут. А на фоне этом – контуры бесконечных решеток и оград ленинградских – то Летнего сада, то Зимней канавки, то мостиков разных. Чтоб они тоже жемчужно прозрачные – появлялись и таяли… А на первом плане – то, что по действию нужно – скамейка, будка телефонная, мебель. И никаких стен! Вокруг Ленинград дышит и белая ночь…».

– «Так именно и удалось Вам осуществить все это в спектакле! – не выдерживаю я, – Ведь именно Белая ночь заполонила в нем все!».

– «Да что там! Это десятая часть того, что было задумано» – машет он рукой и сразу весь тухнет как-то, – «давайте больше не говорить о театре!».

Меняем тему разговора. В это время раздаются оглушительные аплодисменты и рев зрительного зала – это Люба включила приемник – транслируют спектакль театра миниатюр Аркадия Райкина. В. Ю. взрывается, несется в детскую и сбавляет звук до минимума.

– «Но так совсем не интересно слушать!» – вскрикивает Люба и опять выворачивает на полную громкость.

Разыгрывается бурная сцена, голос Райкина несколько раз то взлетает над спорящими, то падает до шепота, и, наконец, когда отец с дочкой (оба одинаково упрямые – как два козлика столкнувшиеся лбами) сходятся на каком-то среднем уровне звучания, диктор объявляет: «Передача окончена». Любка оскорблена в лучших чувствах и плачет злыми слезами. В. Ю. выбегает из ее комнаты, хлопнув дверью (точно так, как полчаса назад хлопала дверью Люба), усаживается в кресло и пытается восстановить прерванную беседу, но через минуту опять идет в детскую «налаживать отношения», а потом долго жалуется на то, что дочка «все делает на зло», что у нее «нет сердца» – и губы у него дрожат как у обиженного ребенка. А в соседней комнате, с такой же дрожащей губой, сидит Люба и думает об отце, вероятно, теми же самыми словами.

Успокаиваю «старого и малого» ребенка напоминанием о чайнике, шум которого уже подозрительно давно доносится из кухни – и оба, с явным облегчением, начинают суету вокруг стола. Люба в удовольствием исполняет роль хозяйки и В. Ю., бестолково покрутившись на кухне, добровольно передает «бразды правления» дочке – и за столом воцаряется Ир и порядок. Опять разговор как-то нечаянно соскальзывает на театральные темы, и В. Ю. вспоминает о том, как худсовет «зарезал» у него шесть вариантов оформления «Иркутской истории» – и Люба подсказывает какие-то детали, мелочи – все эскизы, даже не осуществленных работ она помнит наизусть.

И вдруг, без всякого перехода: « А “Король Лир” у меня будет совсем не такой, как привыкли! Мне хочется, чтоб история. Чтобы века… В одной книге я наткнулся на такое – оказывается, весь юг Англии и Франции усеян долмэнами [дольменами – И. Т.] («Такие огромные валуны, каменные глыбы» – это в сторону Любы, которая сидит с широко открытыми не мигающими глазами и, кажется, не дышит). Вот у меня и будет на сцене только 2–3 долмэна и – море. И огромное небо. Король Лир среди долмэнов. Он с ними разговаривает, им жалуется на дочерей своих». (Любка недоуменно взглядывает на отца – «не подвох ли какой?» – но В. Ю. очень серьезен – и она успокаивается и опять грезит с открытыми глазами). «…А вместо портала – кольчуга. Сеть металлическая с одного края. И все».

Вскакивает, ходит взад-вперед: «Эх, руки чешутся начать все это!».

И уже перед самым мои уходом, в передней, вдруг, мечтательно: «До чего же интересно можно было бы сделать для театра “Портрет Дориана Грея!”. Убиться!». – и опять глаза загораются, он весь светится, и не верится, что еще совсем недавно он клял весь свет, уверял, что «все бабы сволочи» и жалел о том, что «в свое время не отравился к чертовой бабушке!».

19 сентября [1968 г.]

Неожиданно, проездом из Читы, приехал О. А. Хавкин. Приехал всего на два дня и поэтому напряженный режим работы – вчера обговорили все замечания по первой книге, и он взял ее с собой в гостиницу, чтоб к утру обдумать все. А Ник. Николаевич взялся срочно, за одну ночь. прочитать вторую книгу, т.к. Б. К. по обыкновению (за три недели) «не успел» прочитать ее и приезд Оскара Адольфовича застал его врасплох. но именно вторая книга вызвала больше всего сомнений, вопросов (в первом варианте ее), и Хавкин, в прошлый свой приезд, весной, согласился со многими нашими доводами и почти заново переписал ее и в августе прислал нам. Я прочитала ее немедленно и отдала Б. К., так как не могла без его заключения ответить по существу Хавкину. Ну, а у него, как уже сказала, рукопись пролежала до вчерашнего дня без движения и Ник. Николаевич буквально спас положение, прочитав ее за ночь и, когда мы собрались сегодня, высказал автору много дельных замечаний. (Но уже очень частного характера – как и у меня остались только «придирки по мелочам», т.к. поработал Хавкин изрядно, и книга, по-нашему мнению, получилась).

К концу этой беседы пришел и Б. К. Так как по второй книге ему сказать было нечего, то он опять вернулся к некоторым страницам первого тома, которые переписывались Хавкиным уже трижды, да и мы настояли на предельном сокращении из, т.к. слишком уж спорных вопросов они касались – оппозиции [19]30-х годов, «вождизма», методов партийного руководства и т.д. (обо всем этом размышляет герой в своем, предсмертном, по существу, письме). Б. К., желая «подстелить соломки» даже там, где уже нет в этом необходимости, и на этот раз начиркал на полях несколько замечаний (а если учесть, что карандаш у него почему-то всегда тупой, а почерк таков, что по его же словам «нельзя назвать даже “куриным”, т.к. курица обидится – он еще хуже», – то понятно, что его заметки на полях – всегда пространные и тяготением к остроумию – разобрать могут лишь те, у кого большой в этом опыт, а для всех остальных – наказание).

И вот одно из этих замечаний вызвало настоящий гнев у Хавкина – у человека, казалось бы, далекого от злости, ненависти, так похож он на Кола Брюньона26 своей доброжелательностью, жизнелюбием. И в то же время – это человек глубоко интеллигентный в большом смысле этого слова. и вдруг – гнев! А вызвало его одно из замечаний на полях против слов героя: «Нами должны руководить люди добрые» (речь шла о партийном руководстве в [19]27 году). Б. К. написал тут: «Но не добренькие, о чем говорил еще и В. И-ч». И вот тут Хавкин взорвался (впервые его видела в гневе) – «А почему Вы приписываете мне то, чего я не говорил? Почему Вы подменяете одно понятие другим, а потом обрушиваетесь на меня, будто это моя мысль?».

Б. К. пытался оправдаться, что он хотел лишь более точного выражения мысли, что, может быть, следовало бы герою именно этой ленинской фразой завершить свою мысль, чтоб избежать возможность быть неверно понятым. Но О. А. не слушал и продолжал свое, и чувствовалось, что это давно наболевшее: «Мы незаслуженно забыли, стыдимся многих хороших слов и тех понятий, которые скрываются за этими словами. да, нам нужна доброта, она нужна была и моему герою – и тогда его судьба не была бы столь трагичной. В доброте нуждаемся и все мы, и Вы, Б. К. А мы стыдимся говорить об этом, спешим подвести под доброту какую-то «политическую базу». Померанцев27 в свое время выступил с напоминанием об искренности, которая так необходима в отношениях между коммунистами – а его грубо оборвали: «Партийность нужна прежде всего, партийность!». – будто искренность противоречит партийности! Мы строим коммунистическое общество – общество гуманистов – искренность, доброта, внимание к человеку необходимы ему! А это все подменяют «партийностью», лишая тем самым партийность этих качеств».

Б. К. не сдавался: «Но добротой ли можно руководствоваться в отношении к тем, кто [цитирует из романа – Н. В.] «…создавал подпольные типографии, устраивал гнусные демонстрации, разбрасывал листовки…». Тут Хавкин совсем взорвался: «Не приписывайте мне то, чего нет в моем романе! Я не проповедую «милосердие к классовому врагу», а Вы хотите мне это навязать!».

Ник. Николаевич не принимал участия в разговоре – молчал и как мне показалось, относился к этой отповеди одобрительно – действительно Б. К. иногда уж так перестраховывается, что это становится смешным. Весь пафос романа Хавкина – через трудности, ложь, боковые тропинки – к настоящей большой Правде, а. Б. К. усмотрел чуть ли не «амнистию» тем, кто путался под ногами в те трудные годы. Ведь и герой романа – Андрей Хромов – по существу мог бы скатиться в болото брюзжащей интеллигенции, вроде художника Ядониста или юродствующего Кроля (персонажи романа) – но пройдя сквозь горнило заводских забот и дел, окунувшись в среду простых рабочих – и сам стал сильнее, проще. Хотя и несколько символичен образ парохода «пятилетка», плывущего по Москве-реке, и маевки, где и рабочие и интеллигенция вместе отдыхают, радуются.



Спор закончился тем, что в чем-то уступил редактор, в чем-то автор. Роман напечатали. И канул он как камень в болото – ни откликов, ни рецензий. Сначала мне казалось странным это. А спустя какое-то время я перечитала роман этот как рядовой читатель и поняла – произведение это пресное, без изюминки. Все то, что было ярким, острым в рукописи – общими усилиями редакторов (и моими – в том числе) удалось смазать, сгладить, «причесать». Совсем, казалось бы, незначительные уступки нами сделал автор (а по сравнению с другими авторами – так и вовсе микроскопические) – а что-то в произведении безвозвратно померкло. Мне стыдно теперь за те добрые слова, которые сказал мне Хавкин в процессе работы – я не заслужила их, т.к. не сумела до конца отстоять все то, ради чего был написан роман. Я пошла на какие-то компромиссы ради того, чтобы «сохранить роман в целом» (как, впрочем, и автор). После того, как роман был опубликован Хавкин больше не писал мне, и на трафаретные поздравления редакции с Новым Годом 9всем авторам, которые «в активе», рассылают открытки, написанные под копирку) и «выражение надежды», что новые свои произведения пришлет именно в наш журнал – не ответил. Не встречала я за последние годы его имени и на страницах других журналов.

По мере работы в редакции во мне все более утверждался «внутренний цензор» и я все меньше конфликтовала со своими руководителями. Побывало за это время в моих руках несколько рукописей действительно талантливых авторов (один – из Ленинграда – написал повесть-исследование о том, как из порядочного журналиста вырастает карьерист и приспособленец. Другой – из Владивостока – прислал серию рассказов о рыбацких промыслах, о сезонниках, о девушках консервного завода на острове Шикотан) – взволновали они меня чрезвычайно. Читала сама. некоторым близким друзьям давала читать, но в редакции даже никому показывать их не стала, т.к. знала – кроме нареканий за то, что занимаю время явно «непроходимыми» вещами ничего не получу. Написала авторам хорошие письма, поздравила их с несомненной творческой удачей, посучевствовала тому, что «увы, произведения их вряд ли увидят свет». Ответили оба, благодарили просто за внимание и за то, что «по-человечески» разговариваю с ними, радовались тому, что хоть у нескольких читателей (тех, кому я давала) их произведения нашли отклик.

Вот так. Прямо стихами Вознесенского можно сказать:

«Аминь.

Убил я поэму. Убил не родивши.

К Харонам. Хороним.

Хороним поэмы».

А журнал, как печь, требует регулярной загрузки горючим. И уже вошло в привычку осторожничать, перестраховываться, и, не дожидаясь отповеди Главреда, самой убирать из вполне «благополучных» рукописей все то, что в какой-то мере шло «не туда», или могло быть «не так понято читателем». и все реже защищала авторов, реже была их «союзником». Последний случай на моей памяти – это когда я сцепилась с дамой из ЛИТО (есть такой орган, расшифровку которого я, к стыду своему, до сих пор толком не знаю, но суть которого весьма определенна, и без визы которого не может быть опубликована ни одна страница. находится оно в здании Облисполкома, сидят там дамы величественные, преисполненные собственного достоинства и посетители говорят с ними всегда заискивающим тоном и шепотом). Редактировала я повесть иркутянина, молодого, талантливого парня – В. Распутина. Повесть о людях простых, безыскусных – как их запутали проходимцы, и для спасения от тюрьмы надо немедленно покрыть недостачу в 1000 рублей – и вот в том, как отнеслись к человеку в беде окружающие, как проявилась сущность каждого из друзей и родственников – основное содержание повести. Казалось бы – к чему тут можно было бы придраться сотрудникам ЛИТО? (Тем более, что их официальная функция – охрана государственных тайн и сведений «закрытого характера»). И однако дама, прикрепленная к нашему журналу, пригласила меня на «собеседование» по поводу этой повести. Оказывается – ей «непонятно, чем руководствовалась редакция, отобрав из многих произведений именно это? И зачем печатать такого никому неизвестного автора? Он еще где-нибудь печатался? Положительные рецензии на него есть? Ах, нет… Вот видите! А Вы его защищаете. И зачем-то вытаскиваете за уши. Хотя история – нетипичная. Как это в целой деревне человек не может занять каких-то 1000 рублей?! Что ж у нас такие бедные колхозники?». Я обозлилась и говорю: «Какая же это “клевета”? Мне вот 40 рублей на днях нужны были – и я не могла найти, у кого занять, – и это в большом городе, а не в деревне!». Дама: «У Вас частный случай, а Распутин художественное произведение пишет. Значит, это обобщение, как бы типичный факт [Вот до чего грамотная дама! Все знает и понимает – и что такое литература, и что такое “типичное”! – Н. В.]. Значит, он частный случай выдает за общее. А этим самым искажает действительность. И Вы – редактор поощряете это. А вообще повесть пессимистическая». Не помню, уж как именно протекала наша беседа дальше – помню только, что у меня от злости вроде туманом глаза заволокло – и я боялась только одного – как бы не сказать всего того, что я думаю об этой даме и ей подобных. Но, видимо, и то, что говорила «выходило за рамки», т.к. ее коллега подошла к столу и сказала ледяным томном: «Совершенно ни к чему продолжать эту дискуссию. Мы свое мнение сказали – и теперь передадим эту повесть в Обком – пусть пригласят Вашего главреда – и там решат – печатать ее или нет».

Не знаю, как проходил разговор главреда в «инстанциях», но к нашему удивлению он взял публикацию повести «под свою личную ответственность» (причем его предупредили – если будут отрицательные рецензии, то тогда «за публикацию вопреки мнению ЛИТО с него будет спрошено со всей строгостью»). история эта подняла главреда на уровень «героя» и на него взирали чуть ли ни как на «Александра Матросова», который «собственной грудью» и т.д. Сам он вскоре, видать, струхнул, а зав. отделом, наш вечно испуганный Б. К., пожурил меня: «Ну, зачем Вы все так обострили и поставили Александра Ивановича под удар. неужели нельзя было убедить Распутина что-то смягчить, сгладить. Ну, пусть бы в последних строчках повести стало ясно, что недостающую сумму он от брата получит». Я уж и говорить ничего не могла – только посмотрела на Б. К., повернулась и ушла домой, хотя рабочий день еще не кончился. Шла пешком до Вокзала и лениво думала: «Ну и что…».

25 января 1972 г.

Попались на глаза записки четырехлетней давности, еще в бытность мою работы в редакции. Давно забыты все эти волнения вокруг рукописей, авторов. За эти годы многое изменилось в моей жизни умер отец, маму я перевезла в Академгородок и мы теперь с нею вместе. Рассталась я с журналом, работаю теперь на «тихом и спокойном» месте – редактирую рукописи в Институте истории – ни волнений, ни хлопот – элементарная стилистическая правка. Мои знакомые считают, что я «великолепно устроилась» – тишь, гладь, и даже не нормированный рабочий день и работа дома – чего бы, казалось, лучше!.. Но скучаю без редакции, без тех, хоть маленьких, «побед» в боях за авторов стоящих и против конъюнктурщиков. Не так много было этих «побед», но кое-какие были. И сейчас я радуюсь тому, что В. Распутина с его многострадальной повестью «Деньги для Марии» заметили, похвалили (не даром значит я «лезла на рожон» в ЛИТО), напечатали в центральном журнале и его очередную повесть, а затем и пригласили в состав редакции нового молодежного журнала «Наш современник», где он и трудится теперь.

С удовольствием прочитала в «Литературке» фельетон по поводу опусов некоего Морева, от которого я успешно отбивалась в «Сиб. огнях», и который обругал меня в письме за «нечуткость» – бывают и такие ругательные письма, которыми можно гордиться. Скучно мне и без тех ворохов рукописей, тетрадок – то школьных, тоненьких, то – переплетенных в толстенные «тома», которыми завален был мой письменный стол в редакции после очередной почты – так интересно было брать в руки каждую новую рукопись – а вдруг именно в ней обнаружится новый, никому не известный талант. Или даже – пусть не крупный талант (в смысле художественного), но просто искренний честный голос человека, который не может молчать обо всем том, о чем так подло молчим мы.

18 февраля 1974 г.

Еще два года прошло. Живу в Академгородке. Жизнь течет. Моему внуку – Стасику – уже три года почти. Чудесный мальчонка растет. Мама потихоньку старится. Да и я. Все силы души уходят на встречи, на переписку с А. Все не теряем надежды быть вместе. (Но это отдельная история. Об этом когда-нибудь потом. О нем я обязана рассказать буду, т.к. личность это незаурядная, исключительная и мне посчастливилось знать его и в молодости, и, через 23 года, встретиться вновь. Вспоминаю слова, сказанные о нем еще в 1947 году, когда ему был 21 год – «Такие мальчики раз в 100 лет рождаются. У него голова логика. Сильного логика – он позволяет себе додумывать до конца то, к чему мы даже приближаться не рискуем». Это сказал наш институтский преподаватель политэкономии Ник. Ник. Власов, погибший потом где-то в лагерях. Жизнь показала, что он был прав. Ни 10 лет лагеря, ни вот уже 20 лет жизни в отупляющей обстановке в крохотном шахтерском поселке, затерянном у черта на куличках среди Голодной степи под Джезказганом, не сломили ни дух, ни ум, ни волю его. Об одном молю несуществующего бога – как вырвать его оттуда, чтоб хоть несколько лет остатка жизни он мог быть рядом с библиотеками, людьми мыслящими, мог спорить, печататься, заканчивать начатое, и еще многое-многое создать, т.к. знаю – он неисчерпаем. Такие – раз в 100 лет, может быть, только и рождаются. И какое преступление – душить, давить это пламя мысли только из боязни, что оно может обжечь! Нет, о нем я буду отдельно писать. Я обязана это сделать.

А сейчас о другом. За эти два года я изменила место работы – меня позвали зав. отделом лекционными в Дом ученых Академгородка. Провожу литературные вечера, встречи с писателями, поэтами, организую выставки художников. Затеяла Клуб книголюбов, где встречаются люди запросто, для того, чтобы помочь друг другу найти в этом потоке макулатуры, которым завалены прилавки книжных магазинов и полки библиотек, то, что стоит прочитать.

Было кое-что удачное, интересное. Так оказался удивительно остро чувствующим, человеком с «ободранной кожей» (по болевым восприятиям окружающего) драматург Александр Володин (приезжал из Ленинграда)28. Близок ему по духу, но более суров, ожесточен, по-крестьянски немногословен – Федор Абрамов29, автор прекрасной трилогии «Пряслины» – автобиографического романа. Пронзительной горечью заражал «веселый писатель» Виктор Конецкий (так? – И.Т.)30 (тоже ленинградец). А ведь книги его – «Соленый лед», «200 суток среди рифов и мифов» – читаешь, не переставая смеяться.

Жалею, что не записала ничего сразу после встречи с этими людьми. Их приезд в Академгородок как-то очень всколыхнул всех. Каждая такая встреча была праздником. И обострением духовной жизни, обострением размышлений о времени и о себе. А это так нужно! – иначе совсем мохом зарастем.

Но вот сейчас настал период, когда события извне будоражат всех, но достигают порой совсем не той реакции, на которую были рассчитаны. Уже неделя, как все газеты пестрят подборками: «Предателю по заслугам!», «Гнев народа», «Такое не прощается» – все это по поводу Солженицына, который решением Верховного Совета «выдворен за пределы родины» и лишен советского гражданства.

Каждый выпуск «последних известий» по радио тоже завершается подобными выступлениями: «Наша бригада полностью одобряет решение Верховного Совета о предателе и отщепенце С-[олженицы]не». говорит «со слезой в голосе» какая-то ткачиха с Трехгорки31. «Нет предела подлости и коварства», – пишет рабочий з-да «Серп и молот». «…Он точно тщательно подбирал самое низкое, самое подлое, на что способен человек. Преклонение перед Власовым, палачом советских людей, самое отвратительное в Солженицыне? Или, скажем, оскорбление святых для нас понятий? Или клевета на наш образ жизни самое отвратительное в Солженицыне? Не знаю! Тут он задал труднейшую загадку, на которую можно ответить только так: все, буквально все отвратительно в этом предателе», – так пишет писатель Конст. Финн32 в «Комсомольской праве» от 17 февраля с/г. Говорят, что Евтушенко послал телеграмму в Правительство – не в защиту Солженицына, но против того, какое отражение в нашей прессе приобретает вся эта история – и на следующий день был отменен авторский вечер Евтушенко, который должен был проходить в Колонном зале и транслироваться по телевидению.

Если Солженицын действительно писал то, в чем его обвиняют, то над ним следовало сделать суд – но открытый, чтоб избежать всех кривотолков, которые идут сейчас.

Во всех газетах и радиовыступлениях повторяются одни и те же фразы о том, что Солженицын «преклонялся перед Власовым» и желал, чтоб над нашей головой вновь «разразилась война». Но это столь чудовищно, что вызывает сомнение в возможности появления подобных мыслей и у психически нормального человека. И именно поэтому прежде чем судить – надо было бы сначала подтвердить сам факт высказывания С-[олженицыны]м этих положений! А уж если это были даже не устные высказывания, а печатные издания, то сделать это проще простого! – и не цитатами, вырванными из контекста (таким приемом, как известно, можно «доказать» все, что угодно), а значительными фрагментами или даже полной публикацией – чтоб можно было точно, без искажений, судить о концепции автора. И если его позиция действительно столь искаженно-дика, то не было бы никакой опасности для «нестойких умов» от подобной гласности. Напротив. Вот тогда это действительно гнев народа, который клеймил бы предателя с полным основанием. Сейчас же выступают люди, знающие о писаниях С-на лишь в рассказе, манипулирующие теми двумя-тремя положениями, которые якобы содержатся в его сочинениях. Почему Нюрнбергский процесс проходил гласно, все обвинения предъявлялись преступникам на основании документов, с которыми мог ознакомиться каждый, и подлинность которых была засвидетельствована?.. И еще – все эти выступления в газетах и по радио – «мы клеймим» и т.п. – хотя а «авторские» (указывается – «рабочий такой-то», «солдат такой-то») очень напоминают те китайские компании культурной революции, которые мы недавно высмеивали, – «один крестьянин сказал», «один студент написал». Да и в 30-е годы печатали у нас, к примеру, о Мейерхольде (я просматривала при подготовке к диплому журнал «Театр и революция» за те годы) – клеймили его те, кто не имел никакого отношения к театру, и в тех же выражениях, что звучат сегодня по поводу С-на. (Попутно – а сейчас отмечается юбилей «Талантливейшего режиссера сов. т-ра – Мейерхольда»!). А как в 1946 г. «изничтожали» М. Зощенко и А. Ахматову! А теперь – тоже юбилеи. И нет этому конца. И если бы не было на памяти всех этих «трансформаций» (и с людьми талантливыми!) – то я бы, наверное, иначе отнеслась сейчас ко всей этой шумихе вокруг С-на. И главное – чтоб вынести свое мнение – надо знать! А я – не читала. Не знаю. А просто «присоединиться к ранее выступившим товарищам» – не привыкла. И еще – несколько лет назад, когда мне в редакции «Сиб. огней», среди прочих рукописей, удалось прочитать рукопись «Ракового корпуса» Солженицына (его отклонили в московских журналах кто-то привез к нам). В художественном отношении мне показалось это не очень интересным – слабее «Ивана Денисовича», но в идейном плане никаких «крайностей» я там не усмотрела. Там описываются (довольно натуралистично и жестко) будни онкологического отделения одной из областных больниц где-то в Ср. Азии, где все обречены, и потому «равны» между собой, и не имеют значения все прошлые заслуги или грехи – и как по-разному проявляют себя люди в эти считанные месяцы, дни, часы, перед «уходом в мир иной»…

Среди героев есть и «ответственный работник областного масштаба», и простые «рядовые труженики». Есть и один молодой парень из заключенных, которого держат («проверяют») после плена в лагерях и срок еще не истек, но болезнь вынудила временно поместить его в общую больницу, где проводят курс облучения. И вот размышления больных о жизни и смерти, о человеке и обществе, переосмысление своего прошлого – содержание романа. Ясно выявлена психологическая (и социальная) несовместимость «ответ. работника» и «зека». Первый оскорблен тем, что его сосед по койке «преступник», требует от дирекции больницы «избавить его от такого соседства» и т.д. «Зек» не скрывает своего презрения к «начальнику». А мысль автора очевидна – ценность человеческая определяется не теми «ролями», которые играем мы в жизни, не уровнем ступеньки, на которую поставила нас судьба – а нравственным багажом. И в преддверии смерти это ощущается с предельной остротой. В общем – мысль не нова. И произведение это – не шедевр, но уж во всяком случае и не «поклеп не советскую действительность». Самое любопытное, что когда я спросила о романе «Раковый корпус» одну даму из горкома (ведающую делами радио и телевидения): «Правда ли, что там о Власове? И почему название такое странное?» (будто не знаю), то она ответила убежденно и очень горячо: «Да! Там сплошное воспевание власовщины, а вся наша армия представлена в виде «раковой опухоли»… Вот так! Если общественное мнение формируется подобными методами, то как же можно верить всему тому, что пишут сейчас о тех произведениях С-на, которые я не знаю?

Появилась в «Литературной газете» огромная статья, на два разворота, доктора историч. наук Яковлева. Нет сил ее пересказывать (оставляю ее в конверте с вырезками, как документ), но то, что там концы не сходятся с концами – видно невооруженным глазом. Бесконечные исторические экскурсы и фантастические «домысливания» случайно вырванных из контекста фраз. Такими методами можно доказать с одинаковым успехом и то, что автор – «знамение времени» (как это делают всяческие радиостанции Запада), и то, что он «закоренелый негодяй». Как понять тот факт, что в 60-е годы С-н был, среди тысяч других, реабилитирован правительством, как невинно пострадавший в годы культа, а сейчас профессор Яковлев пишет о нем: «Что делал в то время, когда советские люди – от солдата до генерала армии – ценой жизни своей выполняли воинский долг, этот, по критериям антикоммунистов, «русский патриот» С-н? Стоило Красной Армии прийти туда, откуда затевался поход на Восток, С-н не мог больше сдерживаться. Били тех, перед кем он мысленно всегда стоял на коленях, – прусских милитаристов. С-н опозорил погоны офицера, занявшись распространением гнусных слухов, имевших в виду подорвать боевой дух войск. По законам военного времени он был удален за тяжкие преступления из рядов действующей армии. Миллионы солдат ушли вперед добивать фашистского зверя, а С-на отправили в тыл – в тюрьму. Там, в дикой злобе он оттачивал замыслы пасквиля, появившегося много лет спустя, как «Август Четырнадцатого», но, задуманного еще юношеские годы» и т.д.

Так как же могли реабилитировать такого злодея, если это все правда?! И почему мы должны всему этому верить?
1   2   3   4   5

Похожие:

Вернулась из отпуска, и, как это всегда бывает после перерыва, уже соскучилась по редакции, по работе iconПрактические рекомендации для родителей
Слово «экзамен» переводится с латинского как «испытание». И именно испытаниями, сложными, подчас драматичными, становятся выпускные...
Вернулась из отпуска, и, как это всегда бывает после перерыва, уже соскучилась по редакции, по работе iconУже поднадоело от частого использования утверждения, что новые открытия...
Как бы не так! Зачастую очень полезно вернуться к истокам, и с высоты нового знания проверить, а всё ли в порядке там, в фундаменте....
Вернулась из отпуска, и, как это всегда бывает после перерыва, уже соскучилась по редакции, по работе iconНервные и психические болезни
Как это, видимо, обычно и бывает, я пишу введение после того, как книга закончена. Что же важного я хочу сообщить читателю?
Вернулась из отпуска, и, как это всегда бывает после перерыва, уже соскучилась по редакции, по работе iconВопрос летнего отдыха обычно начинает волновать меня где-то с весны....
А еще Впрочем, хватит. Короче, мне снился Южный лагерь база отдыха Технического института. Я тружусь на благо Политеха уже третий...
Вернулась из отпуска, и, как это всегда бывает после перерыва, уже соскучилась по редакции, по работе icon"Севилья" испортила "Локомотиву" праздник
Да и соперники только начинают вкатываться в сезон после отпуска… Но, чёрт возьми, как хотелось, чтобы "Локо" выиграл в решающем...
Вернулась из отпуска, и, как это всегда бывает после перерыва, уже соскучилась по редакции, по работе icon«Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое»; но это было...

Вернулась из отпуска, и, как это всегда бывает после перерыва, уже соскучилась по редакции, по работе icon1. Глобальные проблемы современности и пути их ре- шсшш
Согласны ли пы с утверждением французского писатели Ф. I*. Шатобриана: «Как и почти всегда в политике, результат бывает противоположным...
Вернулась из отпуска, и, как это всегда бывает после перерыва, уже соскучилась по редакции, по работе iconЭтой книгой, после долгого перерыва в работе на писательском поприще,...
Прежде чем я перейду к изложению материала, хотелось бы сказать несколько слов о том, что за книга сейчас лежит перед вами
Вернулась из отпуска, и, как это всегда бывает после перерыва, уже соскучилась по редакции, по работе iconСоломон писал: "Бывает нечто, о чем говорят: "Смо­три, вот это новое",...

Вернулась из отпуска, и, как это всегда бывает после перерыва, уже соскучилась по редакции, по работе iconВряд ли найдется другой современный режиссер, о котором сказано,...
О бруке при его появлении заговорили — даже те, кто не принимал его, — как о режиссере чрезвычайно своеобразном. Потом — как о режиссере...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
pochit.ru
Главная страница