Вернулась из отпуска, и, как это всегда бывает после перерыва, уже соскучилась по редакции, по работе




НазваниеВернулась из отпуска, и, как это всегда бывает после перерыва, уже соскучилась по редакции, по работе
страница2/5
Дата публикации12.12.2013
Размер0.68 Mb.
ТипДокументы
pochit.ru > Литература > Документы
1   2   3   4   5
10 августа [1968 г.]

Получила с почтой рукопись одного парня – новосибирца. Сейчас работает художником в Упр. Торговой рекламы, а в недавнем прошлом – житель Сузуна, баптист. О своем детстве в «доме за закрытыми ставнями» рассказывает искренне, просто – и это так страшно, что просто мороз по коже. Трудно поверить, что где-то совсем рядом, сегодня могут сохраниться уголки такой дикости – и, главное, детей там калечат методично и планомерно. Мы все «в общих чертах» знаем об этом, о том, что общины зарегистрированы и существуют, следовательно, легально – и миримся с этим, не задумываясь о судьбе детей, вырастающих в подобной обстановке. И вот повесть о детстве Павла И., во многом наивная, а то и просто безграмотно написанная, взволновала меня и я решила встретиться с ним и попытаться помочь ему сделать что-то из этой рукописи. Пришел он – высокий, круглолицый, с недавно запущенными (?) шелковистыми черными усиками и бачками, мял в руках серую фетровую шляпу, с модными, круто изогнутыми по бокам на манер «сомбреро» полями. И так чувствовалась во всем этом щегольстве, в кокетливой «бабочке» вместо галстука и широком стальном «перстне» на грубых мужицких руках – самоутверждение человека, который «дорвался» наконец до полного раскрепощения и счастлив тем, что наконец-то может позволить себе все, что душе угодно. Ну, а то, что желания эти пока не выходят за рамки современного стандарта «шикарного» молодого человека и не отличаются хорошим вкусом – это легко понять, да и все это дело наживное. Убеждена, что его внутреннее развитие будет интенсивным и он за краткий срок сумеет наверстать то, что другие обретают долгими годами – так жадно он читает, так серьезно и настойчиво взялся за переработку своей рукописи и буквально впитывает каждое критическое замечание.

Не знаю, есть ли у него истинное дарование – но наблюдательность, точность деталей на некоторых страницах рукописи удивительные. Правда, очень вредит ему стремление писать «красиво» и сейчас первая забота – помочь ему освободиться от шелухи литературных штампов, банальности вымысла и поверить в то, что документальность – это самое ценное в его рукописи. И вообще – это пусть будут документальные записки о детстве, т.к. на художественное произведение он явно не тянет.

Встречались мы с ним уже трижды – и каждый раз приносит полностью переработанные листы и все новые и новые подробности своего страшного проклятого детства. Каждый раз говорим с ним о книга – сейчас он увлечен Сергеевым-Ценским20 и поражен «крепостью его письма» – напамять цитирует целые абзацы. Впервые открыл для себя Лескова, Бунина – и «будто заново народился».

Повозиться с этим парнем придется, видимо, не один месяц – очень уж мне хочется довести его рукопись до такого уровня, чтоб не стыдно было показать членам редколлегии. Хотя, честно говоря, мало у меня веры в то, что удастся эту рукопись опубликовать – столько у нас на очереди всяких «масштабных» да и для них места не хватает – увы, тесны рамки журнала. Но продолжать работу с Павлом И. буду – а там посмотрим.

19 августа [1968 г.]

Сегодня получила письмо от О. А. Хавкина, над рукописью романа которого начала работу еще в прошлом году и это самое мое «ответственное», и даже в некотором роде «экзаменационное» задание. Дело в том, что Хавкин – писатель уважаемый, в годах уже, раньше был тесно связан с сибогневцами, жил тут, печатался и со многими у нас сохранил самые дружеские отношения. А теперь уже много лет живет в Москве и вот, после долгого перерыва, прислал свой роман (первое крупное полотно) именно в «Сиб. огни» – и, конечно, все наши очень дорожат этим обстоятельством и печатать его будем с удовольствием, тем более, что и роман-то действительно, без всяких скидок – интересен и по-настоящему художественен. (27–30-е годы в Москве – становление молоденького интеллигентного мальчика – поэта, приобщение его к трудовой жизни, НЭП, «оппозиция», ломка искусства, поиски новых путей – все это обрушивается на молодого героя).

И вот, когда рукопись романа этого уже была в принципе принята и одобрена членами редколлегии, встал вопрос, куму поручить непосредственное редактирование ее – работа же серьезная (много там сложных идейно-политических моментов затронуто), да и автор серьезный и в работе – «трудный». Об его «трудности» ходили в редакции анекдоты: – «Упаси бож хоть одно слово без его ведома и согласия изменить! Да что там «слова» – любой знак препинания не позволит тронуть!.. А если потихоньку где запятую, к примеру, уберешь – то ведь обязательно заметит и скандал учинит!».

– «Ну, и как же с таким автором можно работать?» – спрашивала я. – «Ведь получается, что он вообще отвергает какую бы то ни было редактуру?».

– «Да нет, не то, чтоб он совсем редактора отрицал, но просто с ним нельзя, как с другими – что-то «поправил», а затем постфактум сообщил (а то – и «забыл» сообщить, и обнаруживает автор «правки» лишь в корректуре, когда сопротивляться бывает уже просто поздно) – а буквально каждое сомнение свое обговаривать, тщательно аргументировать, и лишь если он принял это – будет внесено изменение, но опять-таки, его собственной рукой. В принципе – все это так и должно быть в идеале – но дело в том, что Хавкина больно уж трудно в чем-то переубедить, и на каждый Ваш аргумент у него находятся три своих, и редактор чаще всего пасует перед его стойкостью».

Услышав такое, я, признаться, прониклась «уважением» к этому «стойкому» автору, так как давно меня смущало то, с какой легкостью подчас разделываются в редакции с произведениями некоторых авторов. Особенно, если автор не тут, рядом, а где-нибудь в отдалении и поддерживает связь лишь письмами – естественно, в письмах все нюансы не объяснишь, согласовывается лишь самое основное, а уж «по мелочам» рукопись иногда бывает так исчиркана редакторским карандашом, что живого места на ней нет. И, главное, хорошо бы еще, если только одного редактора, который все же покорпел над рукописью немало и в какой-то степени уже вошел в атмосферу и строй мышления автора – но ведь в «правке» рукописи принимает участие, как правило, четыре человека! И у каждого свой вкус, свои мысли и свой стиль, наконец. Сначала (довольно робко на первых порах, а с годами обретая и «резвость») правит рукопись литературный редактор. Затем берет ее зав. отделом и, бывает так, что камня на камне не оставляет от того, что было сделано лит. редактором – во-первых, «правит» его правку, т.к. во многом находит более смелые и оригинальные решения (и ты уж только в затылке чешешь – действительно, ведь эдак более «интересно, вроде получается…» – а зав. отделом и рад – наглядный урок преподает своему сотруднику, да, заодно и демонстрирует, насколько тоньше, изощреннее он сам в литературном деле). А кроме «правки» по уже исправленному обнаруживает и непочатый край еще дополнительных «шероховатостей», «неувязок», «неудачных словосочетаний» и «звуковых повторов» (на этот счет слух у зав. отдела особенно чуток) – и, в результате, рукопись надо еще раз отдавать на машинку – так она вся испещрена пометками и замечаниями. А иногда не только отдельные слова, но и целые фразы, а то и абзацы приобретают совсем новое звучание, дописываются – и в такие минуты, пережив порыв вдохновения, зав. отдела радостно вскакивает и потирает руки: – «А ведь не плохо получилось! И совсем в стиле этого автора!» – а ты стоишь рядом и думаешь – так ли восторженно отнесется сам автор к этой «из пены рожденной», пусть и действительно не плохой, но все же чуждой ему фразе?.. Правда, говорят же, что птицы замечают подкидыша – кукушонка в своем гнезде, и все же «принимают» его и даже кормят.

Случается всякое – иногда автор скандалит и настаивает на уничтожении «подкидыша», а иногда (и, к моему удивлению, не так уж редко) – примиряется, и, вяло поругавшись, умолкает. Самое плохое в таких случаях то, что объясняться с автором приходится лит. редактору – и все громы и молнии обрушиваются на его голову, и, конечно же, не из-за мелочей, а из-за этих, бросающихся в глаза, «заплат», сооруженных зав. отделом, движимым «самыми лучшими намерениями». Но не будешь же объяснять, что, я, мол, не виновата, это все он». Да и не неловко признаваться в том, что проглядела места, требующие столь кардинальных изменений – ну, и терпишь от автора все. Но чаще стараешься сделать так, чтобы автор не успел узреть того, что внес в его рукопись зав. отделом, т.к. знаешь – ведь впереди еще две «инстанции» – зам. редактора (он, правда, редко меняет что-то в тексте, но вот «ужимает», выбрасывая целые абзацы, а то и страницы с завидной решимостью! И, что самое удивительное, произведении от этого действительно становится ярче, острее…). А затем, наконец, рукопись попадает на стол к главному. и тут уж все зависит от случая – или «пронесет», и подпись его появится без всяких эксцессов, или… поправок, вписок и категорических изменений будет еще больше, чем от обеих предыдущих инстанций вместе взятых… Причем, рукопись ему подается в чистом виде – и он, подчас, начинает в третий раз «правит» то, что уже было изменено до него… И тебе же выговаривает за пропущенные «огрехи». Самое грустное, что в этот период уже обычно не остается времени на возражения, споры – материал идет в номер и ты не имеешь права задержать весь журнал. И уже почти полностью принимаешь все замечания, спешишь к машинистке, чтоб впечатать новые фразы и слова, вклеиваешь их, чистишь пометки на полях, а над твоей головой уже висят ответственный секретарь и технический редактор: «Скорей! Скорей! Опять запаздываем!». – и только сдав многострадальную рукопись задумываешься – а что же все-таки в итоге получилось? Ведь и прочитать толком было некогда – и как там все эти «заплатки» согласуются между собой? А, главное, надо бы ведь автору написать о том, какой значительной трансформации подверглось его детище за какую-то одну неделю. Но и нет сил, да и многие детали остались лишь в единственном экземпляре ушедшем в типографию. «Ладно, уж дождусь корректуры – а там пошлю экземпляр автору» – и… «за семь бед один ответ».

А корректура – это дело такое… Получаешь ее на считанных два-три дня. Слепнешь над слабым, грязным оттиском, и, дай бог, хотя бы опечатки выудить, да решить все ребусы подброшенные печатниками – то, двух строк (а то и пяти!) на странице не достает – и надо «натянуть» их, изобретая лишний абзац или, даже новые слова и фразы! И потом автор хватается за голову, увидев, что любимые, выстраданные им фразы попали под «сокращение», но зато появились откуда-то дежурные штампы, вроде «он закурил» или «помолчали». И еще труднее, если на странице «висячая строка», и чтоб втиснуть ее в текст, нужно расчистить ей место, выбросив любую другую строку. Иногда голову прямо сломаешь, пока найдешь что-то «на выброс». Ну как выбросишь, к примеру, что-то из напряженного диалога, где слово цепляется за слово?! А здесь надо не одно слово убрать, но целую строку! А тат автор присылает душераздирающее письмо и свои пометки к корректуре – и все свои недоумения и возмущения по поводу несогласованных изменений в тексте (а еще бы их не было после трех инстанций редактуры) и конкретные, не терпящие никаких обсуждений, исправления слов, дат, имен в корректуре. На первую половину письма отвечать в этот момент просто нет сил, а вот со второй – дело серьезней. Видишь, что все исправления действительно необходимы, но … тех. ред. напоминает: «Никаких стилистических исправлений! В рукописи надо было все предусмотреть, а теперь – поздно! Учтите – вся переверстка пойдет за Ваш счет! И тираж задержится из-за этого!».

И вот тут крутишься, как черт между молотом и наковальней – ищешь компромиссы – чтоб и овцы сыты и волки целы. Но это почти никогда не удается, и клочья шерсти (и не только шерсти) рвут из редакторской шкуры – и автор, и тех. ред., и печатники.

Впрочем, все это четырехступенчатое прохождение рукописи в процессе редактуры могло бы, вероятно, быть и менее мучительным, если б я, как редактор, сразу была бы способной увидеть в рукописи все «огрехи» и «сорняки», чтоб за мной следом не приходилось «пропалывать» ее еще и еще раз. То есть, если б зав. отдела, замредактора и главный не имели бы основания для предъявления претензий к сданной мною рукописи – то им оставалось бы только поставить свою подпись и благословить ее на публикацию. Так я думала в первый год работы в редакции и считала, что виной всему моя редакторская неопытность! А, может, и неспособность, и, кто знает, – может я взялась не за свое дело? Ведь бывает же так, что человек глубоко и сильно любит музыку, а слуха лишен, и поэтому не имеет права на какое-либо творчество в этой области. Может, и у меня ослаблен «слух» на слово, на композиционное построение литературного произведения, на нюансировку выразительных средств – на все то, из чего строится «музыка» литературы. Ведь это очень характерно, что после меня Борис Константинович находит еще уйму несообразностей чуть ли не на каждом листе – не свидетельствует ли это, что его «слух», его опыт и редакторское дарование – острее, глубже, более широкого диапазона, чем у меня? – несомненно! Да я ни на минуту не сомневалась в этом – его эрудиция, знания, опыт безусловны. Но вот, что странно – ведь и после того, как он «пройдется» по рукописи – немало замечаний находится и у Николая Николаевича. А вслед за ним – и Александр Иванович подчас «разрисует» рукопись своими замечаниями. Значит ли это, что уровень «редакторского таланта» растет от инстанции к инстанции? – да вряд ли. Каждый из этих людей интересен и талантлив по своему. По-своему! – и в этом все дело. И каждый из них видит и чувствует по-своему – и поэтому, будь у нас в структуре редколлегии еще три или четыре «инстанции» – правка рукописи продолжалась бы до бесконечности (да и просто психологически – трудно же «вышестоящему» не внести никаких корректур в деятельность «нижестоящего» – иначе ведь и его роль окажется под сомнением). Но вот узнает ли автор свое детище после того, как оно пройдет все «круги» редакторского «чистилища»?

Конечно, в идеале, хорошо было бы, если все наши авторы подавали свои произведения в таком завершенном виде, что даже самому строгому редактору не к чему было бы придраться. Так сказать, – на уровне «классики». Но, пожалуй, и это не спасло бы дела – ведь и самому низшему по рангу редактору хочется оправдать свое назначение – и если он ничего не может внести от себя («с самыми добрыми намерениями», с искренней убежденностью в то, что он вносит свою лепту ради улучшения произведения!) – то зачем он нужен?..

Да, и честно говоря, был бы, к примеру, нашим автором хоть сам Лев Толстой или Достоевский – то и тогда мы нашли бы к чему «придраться». По мелочам, не по крупному – но нашли бы… (И тут же ловлю себя на мысли – «а вот Бунина, или Чехова – мне почему то никогда не хотелось «редактировать». Наоборот, ценной собакой охраняла бы каждое слово, запятую от поправок кого-либо «посягнуть» на них!). В общем – теперь я уже не думаю, что трудности прохождения рукописи через редактуру нашего «триумвирата» имеют причиной мою неопытность, неспособность (хотя бы в какой-то степени, это и так – я еще так мало знаю и умею). Более опытная, с большим стажем работы, сама человек пишущий – моя коллега Н. В. М-ва тоже, подобно мне, ходит с каждой рукописью «своего» автора от одного стола к другому, и пока соберет все три подписи, тоже несколько раз за голову хватается. Или начинает скандалить, защищая «своего» автора и приходит торжествующая, если удалось что-то «отстоять». Я тоже понемножку «оттачиваю зубы» и огрызаюсь, когда мне кажется, что моего подопечного автора слишком «стригут». Может, роль редактора и сводится, главным образом, к «отстаиванию интересов» своего автора? Ну, а как быть, если многочисленная «правка» всех, приложивших руку к рукописи, действительно идет «на пользу» произведению, хотя индивидуальность автора при этом, конечно же, стирается. Охранять в таком случае автора и, что считать его «интересами»?

Впрочем, настоящий автор сам стоит на страже своих интересов, и если талант его достаточно своеобразен, то и редакторы вынуждены с ним поосторожнее обращаться, так как каждая «заплатка» сразу лезет в глаза и поэтому десять раз подумаешь, прежде чем ее поставить.

Вот таким автором, строго охраняющим каждое слово и не терпящим «стрижки» – является Оскар Адольфович Хавкин21 – и хотя меня и пугали «трудностью» его характера – я искренне уважаю его за эти качества и работать с ним мне было трудно, и чрезвычайно интересно. И полезно – я каждое свое замечание тщательно аргументировала, искала наиболее убедительную и необидную форму своей мысли – и «списочек» моих заметок к его роману составил что-то около ста страничек мелким почерком. В редакции смеялись – «Вы, кажется, свой «роман» пишете под впечатлением романа Хавкина». А я, действительно, – писала к каждой страничке его романа на отдельных листках свои «заметки», а не на полях рукописи, как это принято (кстати, как вероятно тошно автору получать свою рукопись, исчирканную вдоль и поперек редакторским карандашом, да еще с «остроумными» замечаниями на полях – двух, а то и трех рецензентов – я часто думала об этом, и в работе с Хавкиным решила рукопись его не трогать, чтоб осталась чистой, а все заметки – отдельно). И, надо сказать, метод этот оправдал себя – и при нашей первой встрече (он приезжал в Новосибирск весной) и потом, в переписке, Хавкин ни разу не проявил своего «трудного» характера, раздражения, и очень многое их того, что было предложено мною, принял и исправил, дописал.

А сегодня я получила письмо от него – и это как прозрение! Пусть не выглядит хвастовством – но я не могу удержаться, чтоб не выписать из письма этого один абзац, т.к. одно письмо такое может вознаградить за все тяготы редакторской работы, и нервотрепку с корректурами, и маяту с графоманами, и непомерный груз ежедневного «самотека», от которого иссушается сердце и тупеет ум – в общем – все-все можно нести безропотно, если хоть иногда получаешь от своего автора, уже пожилого человека, писмьмо, подобное тому, что получила я от О.А.

«Прочитав заново рукопись, Вы заметите, что Ваша серьезная, скрупулезная, придирчивая работа над текстом не пропала зря – ни в мелочах, нив крупном. Там, в Новосибирске, я не мог оценить все Ваши советы и замечания, но когда пошел от строки к строке, когда заново окунулся в свой роман, вошел в атмосферу и направленность Вашего смыслового, стилистического, фразеологического анализа, – тогда я по-настоящему понял сколько душевного напряжения, сколько глубины и вкуса в Вашем разборе, в Ваших предложениях и замечаниях. Что, с моей стороны, это не пустые слова – доказывает проделанная мною работа. Мне, старому литератору, не стыдно – радостно признаться в том, что я почувствовал добрую, верную, точную редакторскую руку».

1   2   3   4   5

Похожие:

Вернулась из отпуска, и, как это всегда бывает после перерыва, уже соскучилась по редакции, по работе iconПрактические рекомендации для родителей
Слово «экзамен» переводится с латинского как «испытание». И именно испытаниями, сложными, подчас драматичными, становятся выпускные...
Вернулась из отпуска, и, как это всегда бывает после перерыва, уже соскучилась по редакции, по работе iconУже поднадоело от частого использования утверждения, что новые открытия...
Как бы не так! Зачастую очень полезно вернуться к истокам, и с высоты нового знания проверить, а всё ли в порядке там, в фундаменте....
Вернулась из отпуска, и, как это всегда бывает после перерыва, уже соскучилась по редакции, по работе iconНервные и психические болезни
Как это, видимо, обычно и бывает, я пишу введение после того, как книга закончена. Что же важного я хочу сообщить читателю?
Вернулась из отпуска, и, как это всегда бывает после перерыва, уже соскучилась по редакции, по работе iconВопрос летнего отдыха обычно начинает волновать меня где-то с весны....
А еще Впрочем, хватит. Короче, мне снился Южный лагерь база отдыха Технического института. Я тружусь на благо Политеха уже третий...
Вернулась из отпуска, и, как это всегда бывает после перерыва, уже соскучилась по редакции, по работе icon"Севилья" испортила "Локомотиву" праздник
Да и соперники только начинают вкатываться в сезон после отпуска… Но, чёрт возьми, как хотелось, чтобы "Локо" выиграл в решающем...
Вернулась из отпуска, и, как это всегда бывает после перерыва, уже соскучилась по редакции, по работе icon«Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое»; но это было...

Вернулась из отпуска, и, как это всегда бывает после перерыва, уже соскучилась по редакции, по работе icon1. Глобальные проблемы современности и пути их ре- шсшш
Согласны ли пы с утверждением французского писатели Ф. I*. Шатобриана: «Как и почти всегда в политике, результат бывает противоположным...
Вернулась из отпуска, и, как это всегда бывает после перерыва, уже соскучилась по редакции, по работе iconЭтой книгой, после долгого перерыва в работе на писательском поприще,...
Прежде чем я перейду к изложению материала, хотелось бы сказать несколько слов о том, что за книга сейчас лежит перед вами
Вернулась из отпуска, и, как это всегда бывает после перерыва, уже соскучилась по редакции, по работе iconСоломон писал: "Бывает нечто, о чем говорят: "Смо­три, вот это новое",...

Вернулась из отпуска, и, как это всегда бывает после перерыва, уже соскучилась по редакции, по работе iconВряд ли найдется другой современный режиссер, о котором сказано,...
О бруке при его появлении заговорили — даже те, кто не принимал его, — как о режиссере чрезвычайно своеобразном. Потом — как о режиссере...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
pochit.ru
Главная страница