Сергей Минаев Сергей Минаев The Телки. Повесть о ненастоящей любви Роман оглавление




НазваниеСергей Минаев Сергей Минаев The Телки. Повесть о ненастоящей любви Роман оглавление
страница26/26
Дата публикации01.09.2013
Размер4,47 Mb.
ТипДокументы
pochit.ru > Литература > Документы
1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   26
^

СПАСТИ НИКОГО НЕ УДАЛОСЬ


Перед вами, господа, человек вполне разумный. Вы его слышат, не так ли? Он умеет отвечать на вопросы. Он знает цену словам. И уж никак нельзя сказать, что он действовал, не отдавая отчета в своих поступках.

Альбер Камю. Посторонний.
Кажется, он открывает глаза… когда-то я люби­ла проснуться раньше него и лежать рядом в ожи­дании, когда он откроет глаза. В такие моменты он походил на ребенка. Как же я его любила тогда! Точно, он просыпается…

Уйти? Встать, тихо выскользнуть отсюда — и все. Забыть эту историю. Забыть о нем, словно его не было. Словно я придумала все это — и его заод­но. Так просто… встать и незаметно уйти в другую жизнь. В свою жизнь.

Господи, как долго я ждала этой минуты! Сколь­ко раз представляла себе наш диалог — что я скажу, что он ответит, представляла, как уничтожу этого человека одной-единственной фразой. И теперь, когда все закончилось, у меня не осталось ничего.

Ни одной эмоции. Ни ненависти, ни желания отом­стить. Только пустота. Такая же, как тем утром…
Я чувствую, как солнце прорывается сквозь неплотно задернутые шторы, скользит по моим векам и наконец выдергивает меня изо сна. Я открываю глаза и вижу какую-то телку, которая сидит у моей постели. Медсестра? С каких это пор медсестры вот так дежурят у пос­тели больных? Может, у меня ухудшение? Гангрена и все такое… От мыслей о гангрене я мгновенно потею. Стоп-стоп-стоп, медсестры не носят деловые костюмы бежевого цвета. Ну, во всяком случае, не носили до того момента, когда я сел в этот чертов поезд.

Я начинаю разглядывать ее из-под полуприкрытых век. Интересно, давно она здесь? Заметила, что я проснулся? Девушка сидит нога на ногу, обхватив руками колени. Ухоженные руки, тонкие пальцы. Высокая шея, достаточно красивая. Большие солнцезащитные очки в пол-лица. Никаких украшений. Бондиада какая-то! Ей бы еще платок на голову — и вылитая Никита. Рыжая. Сре­ди моих знакомых девушек нет ни одной рыжей. Кстати, надо бы восполнить это упущение… не в этой жизни… Интересно, сколько ей лет? Никогда не умел определять женский возраст. Она достает сигарету, зажигалку и прикуривает от самого тонкого стебелька пламени. От того, который похож на нитку, выдернутую из ярко-желтого языка огня. От спички так не прикуришь. У спички огонь ровный, а у огня зажигалки всегда есть пара таких ниточек. Когда прикуриваешь так сигарету, приходится держать ее над огнем дольше обычного, зато раскуривается она очень ровно. Черт, о чем я думаю? Кто же из моих знакомых любит заниматься такой херней?

— С добрым утром! — говорит она, прикуривая.

Голос… Какой у нее знакомый голос! Неужели какая-то из моих бывших подруг решила меня проведать? Случайно. Или все-таки я кому-то по-настоящему небез­различен?

— С добрым утром. О, черт! — Я пытаюсь сесть, но резкая боль в ноге заставляет меня брякнуться обратно на подушку. — Sorry. А что, в медицинских учреждени­ях теперь разрешили курить? Я бы тоже не отказался от сигареты.

— Продолжаешь играть в американца, Андрюша? — Девушка снимает очки.

…Господи, лучше бы я не просыпался! Нет, не может быть, это не она, просто очень похожа, только и все­го… Ольга уехала из страны, мне же говорили. Откуда она знает про американца? Нет, ее здесь просто не мо­жет быть. Даже случайно. Я делаю последнюю попытку доказать себе, что это не Оля, но паранойя охватывает каждую клеточку моего тела.

— Мы знакомы? Я что-то не припоминаю. Заранее извиняюсь, просто я не в лучшей форме. Голова болит. Не каждый день попадаешь во взорванный поезд, по­нимаете? — Я пытаюсь улыбнуться, но даже без зерка­ла могу сказать, что это не улыбка, а гримаса. — Так мы знакомы…

— Зайка. Ты забыл добавить — зайка, Андрей! — Она глубоко затягивается и отворачивается к окну. — Мы знакомы. Во всяком случае, когда-то были…

— Оля! — У меня пересыхает во рту. — Как ты здесь оказалась? Кто тебе сказал? То есть…

— То есть мне никто не мог сказать, что ты в Питере, в больнице, с переломом ноги и легким cотрясением моз­га. Об этом никто не знает. Кроме меня, конечно. — Она улыбается и снова отворачивается к окну, кажется, у нее в глазах блеснули слезы. Или мне показалось?

— Никто не знает, что я в больнице, — вслух раз­мышляю я. — Да, невеселые времена. Кто бы мог поду­мать, что эти гребаные террористы доберутся и до поез­дов! Правда, Оль?

Она молча кивает.

— И главное, как-то быстро все получилось, — про­должаю я. — Бах — и сразу вагон стал крениться впра­во, стенка стала полом, а потолок — стенкой, а потом… потом помню как сквозь сон…

Она снова кивает.

— Что-то говорили пассажиры, которых не задело… «Скорая помощь», врачи… Кто-то говорил про потерю крови. Я сказал медсестре… а дальше как в тумане, — вспомнив, что рассказал медсестре про СПИД, я снова покрываюсь холодным потом.

— Ты сказал медсестре? — Она поворачивается ко мне. — У тебя хватило смелости сказать про СПИД? Не узнаю тебя. Неужели тебя сподвигли на это мысли о ка­ких-нибудь лузерах, которых заразят иглой, выдернутой из твоей вены? Да брось! Тем более что теперь не на­чало 90-х, и вероятность того, что твоей иглой уколют кого-то еще, ничтожна. Так зачем же ты признался, ми­лый мальчик? — Она тушит сигарету о ножку стола и прикуривает новую.

Мне становится страшно. Так страшно, как никогда еще не бывало. Даже когда меня во второй раз били не­гры на американском школьном дворе.

— Ты… — кажется, мне не хватает воздуха. — От­куда ты знаешь? Как ты вообще здесь оказалась? Какое твое дело? — от злости перехватывает дыхание, и в тот же момент меня озаряет. — Ты следила за мной?! ТЫ СЛЕДИЛА ЗА МНОЙ?!

— Прекрати истерику, — говорит она холодно. Гла­за ее больше не блестят. Реально, показалось. — Не бросать же мне тебя в самом конце пути. — (Кажется, последнюю фразу она говорит сама себе.)

— Зачем? Какого черта ты шпионила? И откуда ты знаешь про то, что со мной случилось? Пришла изде­ваться надо мной? Да, у меня СПИД, но я не боюсь в этом признаться. Мне все равно! Я ничего больше не боюсь. — Слезы льются по моим щекам, и я даже не пы­таюсь их скрывать. — Что тебе нужно? Пришла посмот­реть, как я буду подыхать, да? Упиваешься? — Я опять порываюсь встать, но не могу.

От беспомощности мне становится безумно жаль себя. Я лежу на подушке, задрав подбородок, хлюпаю носом и сглатываю слезы, текущие мне прямо в рот.

— Ты еще совсем ребенок. Маленький, избалован­ный ребенок. Красивый, но жутко злобный. — Она встает, подходит к окну, отдергивает шторы и засты­вает, опершись руками о подоконник. — Теперь смеш­но вспоминать, но я любила тебя без памяти. Странно. Я прощала тебе все — твои истерики, безумные фанта­зии, твою лень, твою патологическую зацикленность на самом себе. Я просто не обращала внимания.

— Это было очень давно. — Я лежу, закрыв глаза, и пытаюсь вставить хотя бы полслова в свое оправдание, но получается какой-то бред, а Ольга, кажется, меня и не слышит.

— Я ничего не замечала и никого не видела. Кроме тебя. Странно, теперь я не прощаю своему мужу и пол­процента того, что делал ты. Я тебя просто любила. Хотя какое теперь это имеет значение, правда?

— Ты вышла замуж? Давно?

«Успокойся, успокойся. Возьми себя в руки. Она же не убивать тебя пришла!» — говорю я себе, но паника держит меня своими липким руками. Мне так страшно, что я прошу ее позвать сестру.

— Она вышла. — Ольга возвращается, садится на стул и продолжает монолог: — Даже в тот день, когда ты сказал, что не хочешь ребенка, я все еще строила планы. Представляешь, какая идиотка?!

По ее щеке катится слеза. В этот раз точно не показа­лось. И от этого мне становится еще страшнее. Хочется убежать, выпрыгнуть в окно, исчезнуть!

— А потом ты пропал. Не отвечал на звонки, сменил квартиру, говорили даже, что ты уехал в Питер. Ты же не уезжал, правда, Андрюш? Ты жил у папы на даче, да?

— Я… я не помню. Для меня, как и для тебя, пони­маешь… это было так внезапно, так…

— Так не вовремя, да? А я почему-то думала, что если люди любят друг друга, появление детей всегда вовре­мя. Но, как показала реальность, ошибалась. Мы просто жили в разных мирах. В моем мире был ты, наш ребенок, и я. А в твоем мире был ты и ты. Ну, пара друзей, пара телочек, что там еще?

— Я был не готов, понимаешь? Мне было двадцать три года, я…

— Неправда. Тебе всегда семнадцать. Ты вечнозеленый, как елка.

Она обхватывает лицо ладонями и замолкает. Молчит долго. Пять, может, десять минут. А мне кажется, целый час. Изредка Ольга хлюпает носом, и это ввергает меня в отчаяние. Мне хочется выключить ее. Заткнуть. Стереть. Убрать отсюда. МАТЬ ВАШУ, ДА ЗАЙДИТЕ В ПАЛАТУ КТО-НИБУДЬ!

— Я ждала, что ты вернешься. Неделю, две, месяц. Меня не было. Я пропала. Вычеркнула себя отовсюду. Я просто ждала. Ждала, что когда-то утром, или ночью, или днем ты хотя бы позвонишь. А потом вернешься. Ты не звонил. Я не могу тебе передать, что со мной было…

— ПРЕКРАТИ. Я тебя умоляю! — Я перехожу на ше­пот. — Зачем снова все вспоминать? Ты хочешь сделать мне еще больнее? Я лузер, лох, урод, тварь. Меня вы­гнали с работы, меня выставили на деньги, заразили СПИДом, заставили бежать, понимаешь? Я прошел через все! ПРЕКРАТИ, ПОЖАЛУЙСТА! — снова кричу я, но Оля не слышит и продолжает монотонно говорить, как сом­намбула.

— Ты вернешься, и мы снова окажемся в нашем мире, где будут ты, я и наш ребенок. Что такое ребенок, я уже не узнаю. Глупая история. Я слишком долго тянула с абортом, и когда утром врач сказал мне…

— Н-Е-Е-Т! — Я зажимаю руками уши, чтобы не слы­шать, что ей сказал врач, хотя и так понимаю, что имен­но. — НЕ-Е-Е-Т, ПОЖАЛУЙСТА!

Я захожусь в рыданиях. Меня буквально колотит.

— …Что у меня больше не будет детей. В то утро я забыла про тебя. Кажется, это называется вытеснени­ем. При воспоминании о тебе я натыкалась на пустоту. У меня отрицательный резус-фактор, понимаешь? Я тог­да думала, что это пустяки. Современные технологии, и все такое. Знаешь, мы пытались несколько раз. Ничего не выходит. Ничего.

Она говорит с абсолютно естественным недоумением на лице, словно речь идет о том, какие классные полу­чаются пироги у мамы, а у нее — невкусные. Она опять встает и подходит к окну. Оля уже не плачет. Плачу я.

В этот раз пауза затягивается. Она стоит у окна, а я просто лежу и стучу зубами. Наконец я немного успока­иваюсь.

— Я поступил, как… впрочем, какая разница? Бог меня уже наказал. Сполна…

— Сполна. Никогда раньше не слышала от тебя этого слова. Ему еще не хватало воздавать сполна мальчикам, бросившим своих беременных девочек. Или телочек, как ты любишь выражаться. Ненавижу это слово. Зна­ешь, когда Ленка сказала мне, что у нее любовь с американцем, меня это совсем не заинтересовало.

— Лена была твоей подругой? — вырывается у меня.

— Американец — и американец, какая разница? Но, как это бывает у влюбленных девушек — обсуждения, захватывающие рассказы, телефонные разговоры с при­дыханиями. А потом она мне показала «Одиозный жур­нал». Я же тебя с тех пор не видела. Странно, правда? Меня это тогда уже не трогало, пока она не сказала, что вы собираетесь пожениться и завести ребенка…

— Она это сама себе придумала, — выдавливаю я. — Это она придумала…

— Конечно, придумала. И ребенка, и женитьбу, и американца, сына миллионера. — Ольга садится на край кровати и проводит рукой по моим волосам. — Да ты вспотел весь, бедный! — Она берет полотенце и вы­тирает мне лоб. — Выслушав ее историю, я поехала до­мой, поругалась с мужем, выпила бутылку виски. Не бра­ло, прикинь! Хотя мне и три бокала вина выше крыши, ты знаешь! Я снова плакала всю ночь, а утром будто рукой сняло. Я позвонила Лене, встретилась с ней и все рас­сказала. Нет, конечно, как всякая влюбленная дурочка она мне не верила, но в этот раз я знала, чем лечить.

— Когда это было? — осколки последней недели начинают складываться у меня в голове. Я ловлю себя на мысли, что меня хватит инфаркт, сейчас — или минут через десять.

— Четыре месяца назад. Тогда я и решила, что две пострадавшие от тебя влюбленные дурочки — это too much. Я посадила ее в машину, и мы проехались за тобой. Мы катались весь день. Интересно было, как в детективе. Стоит ли говорить, что спалили тебя, зайка, в эту же ночь. Ты наврал ей что-то про совет дирек­торов, который проходил в «Опере». «Так получилось, зайка». Или как ты говорил в таких случаях? Как она рыдала… как рыдала… почти так же, как я тогда. Хотя нет, не так. Она, по счастью, не была беременной… ей повезло.

— Я любил Лену, — зачем-то говорю я.

— Конечно. Ты и меня любил. Ты всех любишь. Од­новременно. Это же твоя философия. Зачем я тебе все это рассказываю? Глупо, как глупо все! Знаешь, я так хо­тела отомстить, а даже не пойму, что сейчас чувствую. Мне почему-то жаль тебя, Андрюша. Ты, в принципе, не­плохой парень. Просто… просто подлец. И трус…

— Я… я никто. — Меня уносит, мысли путаются, и хочется спать. Хочется домой. Хочется увидеть маму. Хо­чется стать глухим. Хочется….

— Удивительно, но ты прав. Я поняла это только те­перь. Даже времени жалко. Комбинаторша! — Она сме­ется, встает, подходит к окну и садится на подоконник.

Как кошка. Она реально очень похожа на кошку. Была похожа.

— Потом я рассказала Лене свою историю в дета­лях. Что мне ты так же рассказывал про папу-амери­канца, про идею свалить отсюда, и все прочее. Да, в то время ты еще не играл в менеджера WalMart. Тогда тебя увлекала журналистика. Не смотри на меня так. Да-да, журналистика — единственная девушка, которой ты не изменяешь. Я рассказывала ей нашу лав-стори пор­ционно. Вечерами, как сериал «Санта Барбара». Дня через два она начала успокаиваться. Я ведь ее никуда не отпускала. Она жила прямо у нас. Ха-ха-ха. Муж в те дни ходил на цыпочках. Даже сок нам с утра выжи­мал. Я ему ничего не объясняла. Просто сказала, что у подруги драма. И все. Он понял. Или нет. Впрочем, какая разница? Тьфу. Приклеилась ко мне эта твоя ду­рацкая фразочка. Мы спланировали все спонтанно. Сидели вечером перед телевизором, смотрели какую-то криминальную хронику про мошенников. Все приду­малось само собой. Странно, да? Решетникову, кстати, нашла Ленка, не я. Она работает в агентстве, которое устраивало пару корпоративов для Ленкиной компании. Приехала из Ставрополя, обжилась. Поклонники, случайные романы, клубы, дискотеки. Обычная история про золушек, которых так много. И принцев, которых так мало. Ее даже уговаривать долго не пришлось. «Ни­чего мальчик», — сказала Ритка. И потом, я пообещала ей двадцать тысяч. Круто, да? Не смотри на меня как на лохушку. Я платила ей по пятерке.

— А ты…

— Нет, не боялась, что сдаст. Во-первых, какая ей разница, с кем трахаться за бабки? С менеджерами среднего звена или с журналистами? «Мальчик ничего», опять же. Она умная девочка, все понимает. Даже с те­лефоном сумела выкрутиться. — Ольга достает мобиль­ный и демонстрирует мне ту самую Nokia с узором под «Палех». — Ты, наверное подумал, что это ей любовник подарил? Ну да, что же ты еще мог подумать? Логично. На всякий случай я соврала ей, что мой муж — офицер ФСБ. Нет, реально, если бы она меня кинула, я бы нари­совала ей проблем. Научилась за это время, как с людь­ми общаться. Кстати, деньги на машину ей реально были нужны. Этого в моем сценарии не было. Банальный кидняк — как-то мелко, правда, зайка? У меня тогда не было, а у мужа занимать не хотелось. Мы предложили ей занять у тебя десятку. По-честному. Она бы тебе в любом случае отдала. И кинуть их тебе в лицо — тоже ее инициатива. Когда ты предположил, что СПИД — отмазка, чтобы не отдавать тебе бабло, у нее взыграли эмоции. Вошла в роль, ничего не скажешь. Отличный ход, я даже не додумалась. Когда кидают в лицо десятку, в любую болезнь поверишь. Даже в бубонную чуму. С твоей-то мнительностью!

— Поверишь? — я чувствую, как немеют пальцы на ногах. — Что значит поверишь? Врач ошибся? То есть…. то есть… ты хочешь сказать, что… КАКАЯ ЖЕ ТЫ МРАЗЬ!!!

— На твоем месте я бы сказала «спасибо» за хоро­шую новость. СПИДа у тебя нет. То есть я твои анализы, конечно, не видела, но у Решетниковой его точно нет. Может быть, это научит тебя пользоваться презервати­вом? Я просто мать Тереза. Минздрав должен мне благодарность объявить за сексуальное воспитание моло­дежи.

Ольга вновь садится у моей постели и резким движением тушит очередную сигарету о ножку стола. Почти в том же месте. Я смотрю на угольное пятно, и мне кажется, она тушит их о мой лоб. Пульсирующая боль над пе­реносицей то пропадает, то возникает снова. Когда при­крываю глаза, мне кажется, что цвет боли — красный.

— Самым сложным моментом мне казался врач. Я испугалась, что ты не ограничишься посещением мед­сестры-лаборанта, которую тебе подставила Решетни­кова, а побежишь перепроверять в пяти разных клини­ках. Ха-ха-ха. Я снова тебя переоценила. Скажи, ты не пошел к другому врачу просто потому, что был в шоке? Или денег на анализы пожалел? Шучу-шучу, не отвечай. Теперь я понимаю, каким для тебя это стало ударом, Андрюша. Гораздо большим, чем беременность Ленки, да? Надо отдать тебе должное, ты постарался оградить ее от всего этого. Почти уговорил пойти к своему доктору, ко­торый наплел бы ей… интересно, какими аргументами он убедил бы ее не рожать, а? Что вы с ним придумали? И главное, сколько ты за это обещал ему заплатить?

— Столько же, сколько ты занесла лаборантке! — сжав зубы, говорю я.

— Как я тебя понимаю! — Ольга картинно заламы­вает руки. — Все такие меркантильные, прямо врачи-убийцы. Или это только нам с тобой так везет с врачами, милый? Тебе не приходило в голову, что, будь Лена дейс­твительно беременна, она не ограничилась бы одним доктором? Знаешь, влюбленные девушки готовы на все, чтобы сохранить ребенка. А пойди она к другому врачу, анализы тут же выявили бы, что заразил Ленку ты. И что бы ты тогда делал? Попытался бы устроить истерику в стиле «какая ты шлюха» или попросту слился?

— Я бы что-нибудь придумал, не парься!

Страх и отчаяние сменяются злобой и ненавистью. Я готов уничтожить ее, встать, пересилив боль в ноге, и забить табуреткой. Или схватить за плечи, пробить ее головой стекло и выбросить из окна. Сделать что угодно, лишь бы эта тварь никогда больше не появлялась в моей жизни!

— Значит, беременность — тоже фуфел…

— У тебя потрясающие способности к аналитике. Может, тебе сменить профессию? — бросает Ольга.

— Идиот, какой же я идиот! Сам всех убеждал, что верить телкам нельзя ни при каких обстоятельствах! Я слишком доверял этим сучкам! Кто мог подумать, что ты… — Меня начинает нести. Жестокость и вместе с тем простота ее комбинации выводят меня из себя. — Если б я хотя бы на час отпустил эмоции и включил голову, все встало бы на свои места. Вы даже не представляете, что бы я с вами сделал! Слово «изувечил» — самое мяг­кое, что мне сейчас приходит на ум.

— Доверял? У тебя, трусливая скотина, еще повора­чивается язык произносить это слово?

Кажется, Ольге передалась моя злоба. Она сжала пальцы в кулаки так, что костяшки побелели. Я забеспо­коился, а не психическая ли она? Может, дать ей выговориться? Спустить дело на тормозах, и все такое… Если она выйдет из себя, не исключено, что жертвой стану я. Ольга подходит к кровати и продолжает визжать, как ошпаренная кипятком помойная кошка: — Ты доверял?! ЭТО ОНА ТЕБЕ ДОВЕРЯЛА, УБЛЮДОК! Лена, как и я, до последнего момента пыталась верить тебе! Каждую нашу встречу она предлагала бросить начатое! Оставить все как есть. Нам приходилось сно­ва садиться в машину и ездить по клубам и ресторанам, где ты тусил с Ритой или с другими. Кстати, пару раз я организовала «случайные» пересечения вас троих в одном месте, так просто, из озорства. Думала, неужели эти «звоночки» ничего тебе не прозвенят? Ленка часто гово­рила, что все забудет, что простила твое предательство и не хочет, чтобы с тобой обошлись так жестоко. Господи, да разве она знает, что такое ПРЕДАТЕЛЬСТВО И ЖЕСТО­КОСТЬ?! По сравнению с тем, что делаешь с женщинами ты, наша комбинация — невинный розыгрыш.

— Тебе просто повезло, что все совпало с моими головняками на работе. Я обязательно бы вскрыл вашу схему. Со временем. И тогда постарался бы превратить твою жизнь в один большой праздник, зайка! Твою и твоих телок! — Самообладание постепенно возвраща­лось ко мне. Новости про отсутствие СПИДа и ложную беременность придали мне сил. — Впрочем, еще не ве­чер…

— Конечно не вечер. Еще даже не конец истории. Я слегка поторопилась похвалить твои аналитические способности. — Ольга подходит к двери, дергает за ручку, убеждается, что дверь заперта и, прислонившись к ней спиной, продолжает: — Черт тебя подери, что ж так все несправедливо, а? Я разыгрывала для тебя кино, заморачивалась на том, как бы ты не побежал к другому врачу, просчитывала варианты параллельных знакомых, способных случайно спалить всю затею, дергалась, ста­ралась действовать более изобретательно и осторожно. А все оказалось так просто. Скажи, ты прикалываешь­ся? Или ты до того протусил мозги, что так до сих пор и не врубился во всю историю? Боже мой, оказывается, я три года жила не просто с трусом и подлецом, а еще и с законченым идиотом. За что мне, девочке из хорошей семьи, обладательнице красного диплома, такая поще­чина?

— Надо было вести разнообразную сексуальную жизнь в студенческие годы. Тогда бы научилась вычис­лять несовместимых с тобой партнеров, отличница!

Она подбегает ко мне и дает две звонкие пощечины. Кровь приливает к щекам, зато голову окончательно от­пускает.

— Слушай ты, ублюдок, держи рот на замке! Или ты хочешь, чтобы я набрала семь цифр и сказала службе безопасности «Транс-бетона», в какой больнице тебя искать?

— Решетникова! Какой же я баран, это же… — боль в переносице снова начинает пульсировать, я стискиваю голову руками и шепчу: — Это же Рита вывела меня на корпоратив…

— И поменяла диск в компьютере, подключенном к видеопроектору. Ты же сам всегда говорил, что искус­ство должно принадлежать народу, Андрюш. Вот на­род и насладился просмотром твоего домашнего пор­но. Были ли окружающие готовы к нему в тот момент? Это уже другой вопрос. Удивительно! Единственное, чему ты в жизни научился — это производить хоро­шее впечатление. Даже Решетникова, неплохо узнав тебя за те четыре месяца, в последний момент хотела соскочить. Или предложить что-то более мягкое, «Его же разорвут». Не волнуйся, милая, успокаивала ее я, не успеют. Он уедет в изгнание. Как видный революционер. Спрячется у папы на даче. С дачей, правда, я ошиблась.

— Я расскажу им, кто на самом деле все это органи­зовал! — Кажется, в приступе ярости я прикусил себе язык: сплевываю на одеяло, но крови нет.

— И они, конечно, тебе поверят, звезда хип-хопа! И даже назначат группу по поиску террористок, срываю­щих корпоративные вечеринки. Конечно, они сразу по­верят, что Ольга Гомельская, жена известного адвоката, на досуге занимается такой хуйней. Попробуй, может, и правда поверят. Кто знает?

— Ты замужем за Гомельским? Он же старый! Как же надо любить бабло! — кривлюсь я.

— Тебе еще раз по морде треснуть, альтруист ты наш? Знаешь, когда у тебя отнимают возможность любить де­тей, начинаешь любить простые мещанские радости. Де­ньги, например. Кстати, он исключительно порядочный и любящий человек. Впрочем, для тебя это не достоинс­тво. В самом деле, хип-хоп он не сочиняет. И сына аме­риканского миллионера из себя не разыгрывает. Он рус­ский миллионер. Кстати, об альтруизме: когда тебе Даев предлагал бабки за заказуху, в твоей голове ничего не щелкнуло? Ты же в тусовке вращаешься, неужели никто тебе о нем не рассказывал?

Так чувствуешь себя, когда смотришь фильм с лихо закрученным авантюрным сюжетом и вдруг на сере­дине понимаешь, чем он закончится. Кто главный враг, кто хороший парень, а кто — просто статист. Сценарий раскрывается тебе со всей очевидностью. И все-таки досматриваешь кино до конца, чтобы в очередной раз поймать себя на мысли: ты сечешь фишку, тебе бы само­му сценарии писать, чувак! Но это не кино. Это мерзкая, грязная интрига, разыгранная вокруг тебя тремя телка­ми. Тремя циничными, бессердечными тварями. Тебя подставили. Запутали. Развели как лоха.

— Ты подговорила Вадика, этот ублюдок дал мне подставной текст, — думаю я вслух, — а потом вы ор­ганизовали звонок Всеславского в компанию Вадима. Не исключено, что тот звонил как раз Вадиму, он же за пиар отвечает. Как все просто! И главное, все свели в пару дней. СПИД, псевдо-беременная тварь, подстава на корпоративе, увольнение… Аниматоры! Русские стара­тели!

Ольга снова курит. На этот раз стряхивает пепел в пачку. Она ее уже всю выкурила? В моей голове зве­нит пустота. Полная абстяга… Странно, но у меня даже злость пропала. Осталась тоска. Унылая, серая депрессуха.

— Слушай, а как вам удалось стереть запись в дикто­фоне? — зачем-то спрашиваю я.

— В каком диктофоне? — не понимает Ольга.

— Чего ты дурой-то прикидываешься? Я записал интервью с Бухаровым, передал его в редакцию, а мне сказали, что на пленке ничего нет.

— У тебя удивительная способность заострять свое внимание на мелочах, Адрюша. Почему именно дикто­фон? Почему ты не спросил, какое отношение я имею к теракту в поезде, например? — Оля начинает соби­раться. Закрывает пачку сигарет, кладет ее в сумочку и осматривается. — Я про диктофон в первый раз слышу. Учитывая твою вечную несобранность, допускаю, что ты забыл нажать на record. Или просто забыл включить. С тобой всякое бывает. Кстати, про поезд я пошутила. Это одно из немногих совпадений в нашей истории. Ладно, я у тебя засиделась, мне пора. У меня самолет через три часа.

— Ты уходишь? Вот так просто уходишь? — Почему­-то мне хочется, чтобы она осталась. Теперь, когда мне все известно, когда СПИД и беременная Лена оказались выдумкой и заодно сгладили остроту моих переживаний с корпоративом и увольнением, мне хочется, чтобы она осталась. На полчаса или час. Она могла бы просто мол­чать и курить, а я смотрел бы на нее и вспоминал время, когда всех сегодняшних проблем еще не было. Когда эта история еще не планировалась. Более того, ее мог­ло не случиться вообще. Я смотрю на Ольгу и почему-то вспоминаю времена, когда мы еще были вместе. Когда все могло пойти по-другому, не так, как сейчас. Я лежу и представляю, что никакого аборта не было и что мы просто вернулись в точку отсчета. Только в палате лежит не она, готовясь к операции, а я, почему-то сломавший ногу. И она пришла меня навестить. Рассказать, что про­исходит в городе, пока я тут валяюсь. Как друзья, как ра­бота, какие новости, в общем. Опять хочется плакать…

— Знаешь, меня в последнее время постоянно пре­следует слово «зачем», — говорит Ольга. Она открывает дверь, задумывается и снова закрывает. — «Зачем» по­падается мне даже в виде граффити, в самых неожидан­ных местах.

— И мне. — Я снова не могу сдержать слез. — Я его в последнее время тоже постоянно вижу.

— Ага, — согласно кивает Ольга. — Я видела его на Садовом, на Красина, где-то еще. Кажется, даже в Пи­тере видела. Я сейчас подумала, а действительно, за­чем? Зачем я все это сделала? Что будет потом? Когда все подходило к концу, я поймала себя на мысли, что хочу не просто отомстить. Я хочу что-то изменить, пони­маешь? Когда ты относишься к женщинам как к телкам, ты сам превращаешься в быка. В тупое, безмозглое бы­чье. Но где-то там, в глубине, ты же не бык, правда? Ты человек, Андрюша. Может, после всего, что произошло, ты поймешь, что бывает больно не только когда режешь десну. Бывает гораздо больнее…

— Постой, Оля, я умоляю тебя, не уходи! — переси­ливая боль, я приподнимаюсь и сажусь на постели. — Останься со мной. Я ублюдок, я скотина, я полный урод, но… не до конца. Я… мы… с тобой…

— Перестань! Она грустно улыбается и открывает дверь. — Мы с тобой — это уже не для нас.

— Мы можем… я могу… — У меня какой-то словес­ный ступор, хочется блеять, потому что связно сформу­лировать свою мысль я не успеваю. — Ты поймешь…

Она отрицательно качает головой и говорит всего одну фразу:

— Я надеюсь, что ТЫ поймешь…

И уходит. Я падаю навзничь и закрываю глаза.
— Ну вот, недели через две поедете домой, — го­ворит мне пожилая медсестра, забирая поднос с недо­еденным ужиной. — Доктор сказал, срастись должно нормально.

— Угу, — киваю я.

— Девушка ваша такая взволнованная вышла. — Медсестра смотрит на меня, улыбаясь. — Хорошая. Сра­зу нашла, в какой больнице, навестила. Договорилась о переводе в отдельную палату.

— Угу, — снова киваю я.

«Господи, когда же ты уйдешь?». Раньше она была немногословной, и еще она покупала мне сигареты. Это уже много. Но сегодня ее как будто подменили. — Вас когда в больницу везли, вы бредили. Сказали, что больны СПИДом. Мы даже анализы сделали на всякий случай.

— Я был без сознания все последнее время.

— Ага, — кивает она, — ага. Именно что без созна­ния. Ну ладно, поправляйтесь!

— А придвиньте меня к окну! — Я грустно улыба­юсь. — Хоть на улицу посмотрю.

— Курить в палате вообще-то нельзя, — в сотый раз напоминает она, двигая мою кровать.

Когда медсестра выходит, я приподнимаюсь, сажусь, подоткнув под спину подушку, открываю окно и закури­ваю.

Это единственное мое развлечение. Рассматривать людей на больничном дворе и придумывать им истории. У меня уже есть постоянные фигуранты — немногочис­ленные навещающие и кое-кто из персонала. Вот моло­дой врач, который постоянно выходит сюда покурить, а вечерами тут же, на углу, обжимает молоденьких медсес­тер. Вот бабушка, которая приходит сюда каждый день. Иногда я вижу, как она разговаривает по мобильному. Продвинутая такая бабка. Вот из-под навеса крыльца появляются два студента, ржут во весь голос, наверное, бухие. Навестили друга «с фруктами». Глядя на одного из них, я пытаюсь себе представить, кто он, чем занима­ется, что делал до того, как приехал в больницу, и куда отправится потом. Эти студенты, конечно, поедут сейчас в бар или в клуб на окраине города. Сегодня ведь пятница. Там встретятся со своими девушками или познако­мятся с новыми. Потом двинут на съемную квартиру или к девушке, у которой родители уехали на выходные, а значит, там можно зависнуть. Возьмут бутылку вермута или две белого вина. Себе водки или… нет, скорее всего водки. На любителей изменить сознание они не похожи, лица слишком розовые. Или это просто возраст?

Я могу придумать историю для каждого из них. Чем чаще я их вижу, тем ярче разыгрывается мое воображе­ние. Не исключено, что, выйдя отсюда, я стану писате­лем. Но уж точно не хип-хоппером. Я могу придумать историю для каждого, только не для себя…

Во двор въезжает «девятка». Из нее выходит парень лет двадцати трех и бежит ко входу. Водитель вылезает следом за ним и закуривает. Дверь машины открыта, по­этому музыка слышна очень хорошо:
^ You're hardcore, you make me hard,

You name the drama and I'll play the part

It seems I saw you in some teenage wet-dream,

I like your get-up if you know what I mean.
Это «Pulp» — «This is Hardcore». Я очень люблю «Pulp», знаю их репертуар практически наизусть. Мне нравится эта английская депрессуха. Точнее, сейчас нравится, а когда-то я любил другие песни, поживее. Например, «Disco 2000», или «Common People». Это было давно. В детстве. Да уж, иначе как хард-кором послед­ние события моей жизни и не назовешь. Мрачное и злое hardcore movie. Не в смысле порнухи, а в смысле сюже­та. Хотел бы я, чтобы было наоборот. Главное — не ныр­нуть в паранойю, выйдя отсюда. А что? После рассказа Ольги можно всю оставшуюся жизнь полагать, что все происходящее с тобой — чей-то сценарий. Хотя, если вдуматься, ничего просто так не происходит. Провидение…

«I've seen all the pictures, I've studied them forever», вторит мне Jam's Cocker. Типа, выучил ли я наизусть то, что произошло. Сделал ли выводы? Хм…

Первые дни после встречи с Ольгой я снова и снова прокручивал в голове всю эту историю. Сначала я пора­жался тому, как детально продуман ее план, потом тому, как достоверно сыграли Рита с Леной. Заядлый киноман скажет, что сценарий слабоват. Реально, не могут три телки, пусть даже самые хитрые, так банально разводить одного не самого глупого парня. Оказалось, еще как мо­гут! Такого самовлюбленного идиота, как главный герой, чувака, не видящего дальше собственного носа, может сыграть только очень талантливый актер. Я. Если б та­кую историю мне рассказал еще месяц назад приятель, я бы ответил стандартно: «Как-то сложно все». А в дейс­твительности все оказалось просто. Проще не бывает. И этот поразительный вывод я сделал вчера, покуривая у открытого окна.

Я понял, почему все участвовавшие в постановке де­вушки со всеми их примитивными мечтами о карьерном росте/собственном клубе/семье/переезде в Америку, пьяными разговорами о романтике, циничными оценка­ми подруг, их мужей и знакомых, со всей своей сжига­ющей ревностью и деструктивной любовью выглядели в этой истории так естественно. Они продолжали делать то, чем занимались и до меня, — играли в любовь. С по­явлением Ольги все стало даже проще. Им подсказыва­ли нужные реплики, поступки и эмоции. Все, что от них требовалось, — продолжать жить своей жизнью, совер­шая в нужный момент определенные поступки. Им ста­ло гораздо легче, потому что кто-то третий взял на себя контроль над ситуацией в отношениях мужчины и жен­щины. КТО-ТО ТРЕТИЙ ВЗЯЛ НА СЕБЯ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ, тогда как в обычной жизни они вынуждены решать все сами.

Единственный вопрос, оставшийся занозой в моей голове, — ЗАЧЕМ? Какого черта они ввязались в эту игру? На первый взгляд, все понятно: Рита хотела денег, Лена, как и Ольга, — отомстить. Но мне кажется, деньги и месть здесь не при чем. Я где-то читал, что самая силь­ная женская страсть — участие в чужой судьбе. Вспомо­ществование, мать его! Помните, как в школе, когда одну из девчонок ребята доводили до слез, все остальные ее окружали и принимались лицемерно утешать? Приноси­ли воду, жаловались учительнице, строго выговаривали обидчикам, и все такое. На самом деле легче никому не становилось, зато они получали громадное удоволь­ствие от вовлеченности в процесс. Это вроде того как позвонить приятелю из Лондона, и, услышав, что его компания обанкротилась, спросить: «Я могу тебе чем-то помочь, брат?», зная, что ты находишься за тысячи кило­метров и ничем помочь не можешь. Ощущение того, что ты проявил участие к чужой беде, — кайф, сравнимый с наркотическим. Твоя душа поет! Она за секунду проле­тает тысячи километров, разделяющие Москву и Лондон, приземляется на плечо человеку, нуждающемуся в по­мощи, осматривается и… улетает обратно.

Так и здесь. Ольга стала для них той самой девочкой, плакавшей в углу классной комнаты. И еще: сильнее всего их грело то, что Ольга, оказавшись в подобной ис­тории, в отличие от них, пережила настоящий кошмар. Историю Ольги можно пересказывать под большим сек­ретом подругам, смаковать, каждый раз добавляя новые подробности, и заканчивать рассказом о том, как ты помогла ей отомстить «этому козлу». Обладание чужой тайной и роль орудия возмездия делает людей поистине неуязвимыми…

Хотя, возможно, все было еще примитивнее. Они вписались во все это ради забавы. Just for fun.

Наконец парень выходит из больницы, уже с девуш­кой. Она беременна. Интересно, тут чего, еще и женская консультация? Они останавливаются у машины, девушка говорит с водителем. Они смеются. Простые радости. Такое могло быть и у тебя, чувак! Я думаю об Ольге. Мы могли бы… точнее, я мог бы в тот раз… если бы хватило мозгов и смелости принять решение. Сколько мне было тогда? Столько же, сколько этому парню. Двадцать три. Всего четыре года назад. Сегодня кажется, что это было позавчера, тогда как позавчера казалось, что наша исто­рия имела место лет десять тому назад. Я мог бы попы­таться удержать ее тут, наверное. Как-то глупо все… Че­тыре года назад мне вообще не стоило никаких усилий удержать ее. Да что там удержать — просто остаться с ней. Она хотела любви, а я… я тоже хотел любви. Выхо­дит, мы по-разному понимали это чувство. Но ведь это было так недавно — она и я. Потом я и Лена, я и Рита, я и еще много разных имен. Я и я.
^ Oh this is hardcore, there is no way back for you, —
Jarvis берет самую высокую ноту, выходя в финал ком­позиции.
Oh this is hardcore, this is me on top of you,
подпеваю я, практически не разлепляя губ.

Странно, да? Пройти через сотни имен, чтобы снова вернуться к ней. Чтобы узнать, что тебя так отчаянно любили.
^ And I can't believe that it took me this long…
Странное дело: мне бы радоваться негаданному спа­сению. Радоваться, что все так счастливо разрешилось. Я не заболел СПИДом, меня не изуродовали быки, я не заставил Лену убить ребенка, меня не взорвали в поез­де, даже Ольга, так долго готовившая свою месть, в сущности, не сделала со мной ничего ужасного. Я жив и здо­ров. В этой истории все живы и здоровы. Однако даже мой извечный цинизм не подсказывает мне ничего, кро­ме строчки прочитанного когда-то газетного заголовка: СПАСТИ НИКОГО НЕ УДАЛОСЬ…

Единственное, чего я хочу, — чтобы все, наконец, за­кончилось. Чтобы произошедшее со мной в Москве ос­талось в прошлой жизни. Мне говорили, люди меняются. Прогресс — естественное состояние человечества, и все такое. Я готов поменяться. Покончить с вечеринками, от­казаться от наркотиков и алкоголя. Все, что мне нужно-просто начать сначала. В Москве или Питере, или еще где-нибудь. Не имеет значения. Парни и девушка садятся в ма­шину и уезжают. Я смотрю вслед удаляющейся «девятке» и думаю о том, что там, в машине, живые люди. В том смысле, что они живут, а не исполняют роль в чьем-то спектакле.
Oh what a hell of a show but what I want to know

What exactly do you do for an encore? Cos this is hardcore, —
повторяю я последние слова песни, которые не успел услышать.

Я думаю о том, что они по-настоящему счастливы, эти люди. Им незнакомо мое выражение «смотря как себя позиционировать», потому что им не нужно ничего это­го. Они и есть они, а не те, в кого они играют. Еще я ду­маю о том, что и мне, наконец, больше не нужно себя «позиционировать», и что вместе со стрессом, ужасом и отчаянием последних дней из моей жизни ушла игра. Мне больше не нужно быть разным с разными людьми, не нужно врать, разруливая ситуации, врать, «избегая напряжения». Я думаю о том, что, может быть, из мое­го лексикона исчезнут слова «тотально люблю» и «тел­ки». Люди меняются, когда у них есть надежда. Какая-то громоздкая фраза получилась, да? Хотя точнее и не скажешь.

Я думаю о том времени, когда выйду из больницы. Не в смысле «что со мной будет», а так, вообще. Изменятся ли мир, люди, отношения. И что-то мне подсказывает, что ни хера не изменится.

«Девятка» исчезает за углом. Я хочу оказаться геро­ем, которого играл Ривер Финикс в «Моем собственном Айдахо». Героем, который в финале картины лежит на пустынном шоссе и дрыгает ногами в эпилептическом припадке. Помните? Сначала останавливается автомо­биль, из него выходит человек, и, убедившись, что герой без сознания, разувает его и уносится прочь. А потом подъезжает другой автомобиль, и водитель просто за­таскивает парня в салон. Закрывает дверь со стороны Финикса, садится, заводит двигатель и трогает с места. Голубые небеса, пустынный пейзаж, титры…

Я докуриваю и выбрасываю в окно окурок. Темнеет. Через час я усну. Тут режим. Через восемь часов я проснусь — в завтра. Тишину палаты нарушает какой-то писк. He найдя источника звука, я собираюсь выглянуть в коридор, но вдруг понимаю, что звонит мой мобиль­ный. Теоретически по этому номеру меня никто не мо­жет искать. Да что там, я и сам его не помню! И знает его только тот, кто звонит. Звонит настойчиво — мину­ту, две, три… Звонит так, как может звонить человек, желающий срочно сообщить что-то важное. Модуляции звонка все выше. Идиотская мелодия. Меня снова охва­тывает паника. Я не знаю этого абонента, ни у кого нет для меня новостей. Я сажусь перед телефоном, не сводя с него глаз, гипнотизируя. Заставляя замолчать. Где-то за стенкой начинает играть «Radiohead». Сначала тихо, потом громче, потом еще громче, словно в унисон этому чертовому мобильнику:

No alarms and no surprises.

No alarms and no surprises.

No alarms and no surprises.

No alarms and no surprises.

No alarms and no surprises.

No alarms and no surprises.
Please…

Литературно-художественное издание

Минаев Сергей Сергеевич

The Телки

Роман

Блог Сергея Минаева в Живом Журнале по адресу: http://amigo095.livejournal.com

Компьютерная верстка: Enzo Sterro (email: enzo.sterro@live.ru, ICQ: 311088)

Корректор: Enzo Sterro

Отдельное спасибо HEX’у за предоставленную книгу, Fiancee (fiancee@live.ru) и Эдуарду (edik1973@inbox.ru) — за помощь с исправлением ошибок

Дополнительная информация о книге по адресу http://pickuptime.net

При конвертировании книги в другие форматы, не удаляйте, пожалуйста, копирайты.

1 «Ты же знала, сука, что я змея». Это фраза из басни про девушку, согревшую змею, которую рассказывал старый индеец Микки и Мэлори в к/ф «Прирожденные убийцы». После рассказа Микки убила старика-индейца выстрелом в голову, чем вызвала недовольство Мэлори.


©2008 All rights reserved by

http://pickuptime.net


1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   26

Похожие:

Сергей Минаев Сергей Минаев The Телки. Повесть о ненастоящей любви Роман оглавление iconЖелудов Вячеслав Константинович Ильиных Сергей Григорьевич Канев...

Сергей Минаев Сергей Минаев The Телки. Повесть о ненастоящей любви Роман оглавление iconМетодические указания к практическим занятиям по курсу
Рецензенты: Минаев Н. М. к э н,Ви нгту, Кривошлыков Н. И., зам директора ОАО “эмк-атоммаш”
Сергей Минаев Сергей Минаев The Телки. Повесть о ненастоящей любви Роман оглавление iconЕсе ́нин Сергей Александрович
Сергей Есенин Произнесёшь это имя — и сразу душа наполняется чем-то свежим, печально-грустным и восторженно-радостным
Сергей Минаев Сергей Минаев The Телки. Повесть о ненастоящей любви Роман оглавление iconВ целях привлечения учащихся к регулярным занятиям физической культурой...
Сергей Викторович, Красногорская Светлана Викторовна, Красногорская Ирина. 2 место заняла команда «Динамит» Подсадний Сергей Николаевич,...
Сергей Минаев Сергей Минаев The Телки. Повесть о ненастоящей любви Роман оглавление iconСадов С. Странник во времени: фантастический роман / Сергей Садов. М.: Эксмо, 2010. 384 с
Садов С. Странник во времени: фантастический роман / Сергей Садов. – М.: Эксмо, 2010. – 384 с
Сергей Минаев Сергей Минаев The Телки. Повесть о ненастоящей любви Роман оглавление iconТретьяков Сергей Михайлович
...
Сергей Минаев Сергей Минаев The Телки. Повесть о ненастоящей любви Роман оглавление icon«Российская газета» цос фсб
Нач. Гл следств упр-я Генпрокуратуры Владимир Минаев. Следств группу возглавил ст след-ль по особо важным делам Моск прокуратуры...
Сергей Минаев Сергей Минаев The Телки. Повесть о ненастоящей любви Роман оглавление icon10. сергей
Сергей производил впечатление грамотного, интеллигентного, хорошо воспитанного мальчика. Он показался мне очень молодым, выглядел...
Сергей Минаев Сергей Минаев The Телки. Повесть о ненастоящей любви Роман оглавление iconСергей Лукьяненко последний дозор
Существует ли конец Пути? Возможен ли конец борьбы человека с самим собой и окружающим миром? На эти и многие другие вопросы Сергей...
Сергей Минаев Сергей Минаев The Телки. Повесть о ненастоящей любви Роман оглавление iconЮрий Ломовцев Памяти моих родителей… летний сад повесть для театра...
Пустое пространство сцены. Планшет прочерчивает по диагонали кирпичного цвета полоса. По этой полосе идет Сергей
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2019
контакты
pochit.ru
Главная страница