Сказка про стройбат с прологом и эпилогом Без сомнения, всё произошло так просто и натурально, как только может происходить в самом деле, возьмись за это романист, он наплетёт небылиц и невероятностей. Ф. М. Достоевский «Идиот»




Скачать 131,11 Kb.
НазваниеСказка про стройбат с прологом и эпилогом Без сомнения, всё произошло так просто и натурально, как только может происходить в самом деле, возьмись за это романист, он наплетёт небылиц и невероятностей. Ф. М. Достоевский «Идиот»
Дата публикации29.08.2013
Размер131,11 Kb.
ТипСказка
pochit.ru > Литература > Сказка

Сказка про стройбат с прологом и эпилогом 

Без сомнения, всё произошло так просто и натурально, как только может происходить в самом деле, возьмись за это романист, он наплетёт небылиц и невероятностей. 
Ф. М. Достоевский «Идиот». 

Пролог 
Осень, в небе жгут корабли. 
Шевчук 

В то ясное утро первого заморозка в конце сентября алые клёны залили всю улицу до самой реки весёлым пожаром листьев. 
Сергей поглядел на эту красоту в окно и включил телевизор, притулившийся на холодильнике чёрно- белый Рекорд старой, но надёжной конструкции. Включил он его промеж делом, лишь бы время занять. На плите, постепенно заливая кухню возбуждающими зверский аппетит запахами, дожаривалась свинина с луком, которую он для пущей сытности залил поверх лишь наметившейся корочки парой яиц и присыпал чёрным перцем и сушёной зеленью. Экран загорался медленно, и когда, наконец, осветился полностью, Сергей взглянул на картинку очередных новостей с Кавказа. Новости были обычные – убили, напали, ограбили, ситуация находится под контролем. Мелькали танки, горы, аксакалы, чужие бородатые лица. И вдруг, он совершенно неожиданно для себя, увидел знакомое лицо. Показывали мёртвых боевиков - ваххабитов. Камера медленно двигалась вдоль ряда трупов. И, глядя на них, он узнал, узнал, несмотря на десять с лишком минувших лет, в маленьком скрюченном человеческом теле, обряженном в длинную рубашку и заправленные в носки шаровары, застывшем в холодной утренней пыли около разбитого станкового пулемёта на окраине пограничного с Чечнёй дагестанского села, бывшего солдата своей роты Магомета Иманова. 
«Вот и пришлось свидеться»,- Сергей вытащил из мятой пачки Беломора и прикурил папиросу, тут же рассыпавшуюся в труху меж нервных пальцев. Обжёг пальцы эти и, чертыхнувшись, выкинул останки несчастной папиросы в форточку. 
До сей поры, всё это было необычайно далеко. Страсти по ваххабитам оставались для Сергея обычной газетной чушью, мало идущей в сравнение с повседневными заботами о получке, огороде и подорожавшем опять комбикорме. На первых порах эти люди вызывали у него одобрение своей строгостью к пьянству и различным новомодным безобразиям, а особенно тем, что мочили коррумпированное начальство, типа начальника ГАИ в зелёном узбекском городе Намангане. Начальство же после увольнения из армии Сергей не любил во всех видах. Однако прошло немного времени, и слово ваххабиты связалось напрочь со словом Чечня. Тогда Сергей понял - это враги. Для него, пускай и бывшего, но всё же военного, известия о том, что неоднократно преданная Москвой, обовшивевшая и растерявшая оружие и технику русская армия ушла из Чечни, и теперь, не первый год, чеченцы грабят беззащитные пограничные области, были как нож по сердцу, как позорное матерное слово, брошенное безнаказанным подонком его матери. 
Но теперь в размешанной траками танковой колонны пыли кавказской войны лежал не простой, похожий на картонного солдатика ваххабит из телевизора, а насквозь знакомый человек. Лежал, распахнув застывшие глаза свои навстречу встающему над горами солнцу, нелепо растопырив к небу редкую бородёнку… 

Знакомый покойник, знаете ли, господа товарищи, это не просто труп, а, как говаривал классик, нечто особенное. В крайнем случае, повод, если не к переживаниям, то к воспоминаниям непременно. 
В тот день Серёге нужно было идти на работу. Трудился он на хлебозаводе, охранял проходную через два дня на третий. Что кому было нужно украсть, тащили и так, благо забор зиял многочисленными прорехами, но на страже муниципального добра, аки три богатыря, стояли посменно в дозоре доктор ненужных наук, бывший инструктор райкома партии и бывший лейтенант бывшей Советской Армии Сергей Петрович Перевалов. 

Изо всех троих к новым временам лучше других приспособился доктор наук, истрепавший по молодости в экспедициях не одну пару казённых сапог. Он и теперь, освобождаясь с дежурства, обувал эти сапоги и на попутках отправлялся в забытую Богом и начальством деревню Пеструхино, дальше которой дороги не было. От снега и до снега он заготавливал по тамошним лесам ягоду, чагу, корень калгана и всё то, за что были готовы платить заготконтора и ушлые московские перекупщики. Доктор наук был всегда без вина весел и напевал арии из итальянских опер на самом натуральном итальянском языке, коего не знал, но любил чрезвычайно. Он приносил с собой на дежурство запах леса, оставляя за собой на полу длинные сосновые иголки и клочки болотного мха сфагнума. 
Инструктор же Карасёв арий не исполнял, а пел лишь Интернационал с Варшавянкой, да и то лишь по утрам в туалете на 7е ноября, если жена разрешала. В дежурке на продавленном кресле он восседал важнее важного, будто в почётном президиуме, с вечной газетой «Завтра» в руках и бдительно блестел на входящих треснувшими стёклышками очков. Карасёв наступившие времена переживал стоически. Из принципа ходил в рваных ботинках и называл новорусских господ, приезжавших по делам на завод, «товарищами». Про него ходила масса слухов. Говорили даже, что он прячет в подполе винтовку и ждёт приказа партии на вооруженное восстание - «вчера рано, а завтра поздно», и печатает по ночам на машинке листовки против демократов, которые тут же и жжёт в камине в целях конспирации – много чего говорили. Однако, несмотря на слухи эти, жил господин-товарищ Карасёв в относительном достатке, потому как сумел в райкомовские времена пристроить жену на должность бухгалтера в совместном предприятии. Жена его, не подняв за жизнь свою ничего тяжелее авторучки, заработала там, в скорбных трудах своих и на двухэтажный коттедж с гаражом, и на то, что в гараже, и на три сберкнижки, чем и была счастлива. Карасёв же счастье обретал лишь в борьбе, но на сытый желудок бороться было не в пример комфортнее. 
Перевалов, если приходилось дежурить после него, старался приходить на работу попозже, дабы не слышать очередных его излияний про антинародный режим, перемежаемых страстными изъявлениями любви к компартии и её лидерам лично. Изъявления этой любви к пожилым мужчинам были столь страстны, что Сергей иногда начинал сомневаться в правильности сексуальной ориентации бывшего инструктора, не заголубел ли тот, превозмогая трудные дни. 
Для самого Перевалова Серёги дни, да и годы в которые они складывались под бормотание радио о правах человека, были действительно трудны, как и для большинства, живущих на зарплату и скудный приработок, соотечественников. Жизнь казалась ему серым осенним днём, когда бескрайнюю русскую равнину заволакивает сплошная пелена дождя, и не понять, не только где лево и право, но и где верх и низ. Жена его, работавшая отнюдь не в совместном предприятии, орала на него, что все люди кроме него умеют крутиться и зарабатывать, воровать, в крайнем случае. Дети требовали денег на мороженое и изнашивали одежду и обувь с такой скоростью, будто не в школу бегали, а разливали серную кислоту на вредном производстве. Деньги же после получки имели свойство в карманах не задерживаться, а с тихим шелестом испаряться прямо из ладоней. Сергей гнал самогон, благо дом его был подключён к газовой сети, и продавал его ханыгам, которые по темну и по свету ползли к форточке у него на кухне, клянчили в долг, скандалили, и не реже раза в месяц вырывали эту самую форточку с корнем. Форточку Сергей невозмутимо прилаживал на место, не печалясь попусту, ведь бизнес этот приносил невеликие деньги, позволявшие с грехом пополам сводить концы с концами, покупать одежду детям и самому ходить в целых носках. 
Цели и смысла в жизни не было. Дни шли за днями, одинаковые как спички в коробке, и, когда подошёл к концу сентябрь, бывший лейтенант бывшей армии бывшего государства вырыл картошку, зарезал свинью и закрыл на зиму продуха в подпол, после чего счёл себя готовым зимовать. Свинью он зарезал с вечера, а рано утром проснулся от истошного крика жены, и, мигом сообразив, в чём дело, отправился спасать от её праведного гнева кота, обожравшего за ночь, куда только влезло, чуть не половину филейной части вывешенной в чулане туши. Он спас кота от занесенного над ним топора, но досталось и ему, и коту, и в порядке возмездия за заступу, жена с Сергеем всё утро не разговаривала, не сготовив ему даже и завтрак. Поджав возмущенно губы – «тебе этот кот дороже, чем я» - хозяйка, снарядив детей в школу, проследовала на работу. Сергей кинул на сковородку кусок свинины и включил телевизор… 
Итак, Магомет Иманов был мёртв. 
«Туда ему и дорога»,- зевнул кот, прикладывая половник к битому месту: «Свинину, поди, дурачина не ел»… В противоположность своему высококультурному предку коту-Баюну этот кот Ницше не читал, Шопенгауэра тоже, был нахален и вороват без меры. Сладко потянувшись, он затянул песню: «Таганка, все ночи полные огня»… При хозяйке он помалкивал, и, надо отдать ему должное, при всей своей видимой лени и вороватости мышам в доме жизни не давал. 
Изо всех участников инцидента у моста через реку Смородина в живых оставался теперь один лишь Перевалов. 
Николай Иванович лежал смиренно под рябинкой на Южном кладбище в Питере, тихо угаснув от болезней сердца, а Семён, попавший глухою зимней ночью под скорый московский поезд, был похоронен чужими людьми на сельском погосте. Полковника Сухова ещё той осенью зарезала шпана на автостанции, позарившись на полковничью папаху. Бывшие же солдаты его лежали теперь по всем беспокойным углам растаявшего как снег Отечества. Кто в Арцахе, кто в Душанбе, кто зарытым в гальку Гудаутских пляжей, кого пуля настигла на Тираспольском мосту, а Пете Ворожкину смерть пришлось принять вообще в Боснии, у города с труднопроизносимым для русского человека названием. Один лишь Данияров женился на казахстанской немке, затесался в фольксдойчи, и уехал с молодою женой на свою новую историческую родину, так что теперь тоже вроде был за пределами нашей реальности. Старшина же Федотов по весне, за год до описываемых событий попал в раздел происшествий петровской районной газеты. 

Бойкий пером корреспондент писал: «На станции Левонов Пост произошёл конфликт между местными жителями и военнослужащими. Есть жертвы». Военнослужащих было немного, один Ваня Федотов, но жертвы действительно были, и немало. Цыгане же, самовольно заселившиеся в здание старой школы, местными жителями явно не были. Однако, размешать спирт «Рояль», как на бутылке написано, литр на пять пузырей, соображали. Продукт же своего труда продавали, к пяти пузырям добавляя шестой с чистой водицей для особо пьяных. На беду, эта шестая бутылка и досталась Ване. После этого останки старой школы пришлось попилить на дрова, трое цыган очнулись в больнице, двое попали в областной центр прямо в реанимацию, но старшину им достать всё же удалось, с рушащегося второго этажа, выстрелом из пропитой накануне местными мужиками ржавой двустволки жаканом в брюхо. Умирал Иван тяжело. В мучениях глядел стекленеющим взором на зябко кутающиеся в заросшие щетиной бурьяна заречные поля, и, когда Господь принял, наконец, его грешную душу, в верховьях что-то грохнуло, и по реке пошёл лёд… 
Страна старательно убивала своих детей, они были не нужны дряхлеющей Родине, и смерть, как несомое ветром драное красное одеяло, реяла над головами поколения. 
«А как все начиналось»,- улыбнулся Сергей, стирая пыль с фотографии в рамочке, где на мосту через Смородину стояли все они, молодые, весёлые, только что одолевшие супостата: «Как сказка». «А раз это сказка, то и начнём её по сказочному»,- решил он. 

Глава первая. 

На платформах оркестры играют. 
«Прощание славянки». 

Жил-был лейтенант. В прочем лейтенантское это звание он получил совсем незадолго до начала повествования. 
Немного воды утекло с той поры, как маленьким мальчиком бегал он по тихой родной улице, где и машины то проезжали раз в год, и то по обещанию, а разомлевшие от июльской жары собаки спали, растянувшись в пыли и машинам тем дороги упрямо не уступали, хоть всю гуделку истерзай. Прислонясь к тёплому воротному столбу, глядел малыш вдаль, где улица таяла в весенних сумерках, смутно догадываясь, что там впереди. Бабушка говорила, что там большая дорога, ведущая в дальние страны. И из той дальней дали, куда убегала дорога, чуть слышно доносилась мелодия «Прощания славянки». «Предощущение беды, предощущение разлуки, похода в дальние края»…- пытался он уже, будучи старше, понять, куда звала его эта мелодия. Звала, и он пошёл за ней. Мальчик рос, менялась жизнь, текла вода в реке, но за рекой на плацу военного городка всё также гремел начищенными трубами оркестр. Зеркалами сияли офицерские сапоги на бульваре, руки ловко взлетали в приветствии к козырьку, радио пело песни минувшей войны, за ближним полем вились край леса оплывшие окопы, а на киноэкране наши побеждали всех не наших. Всё это, всё увиденное им в детстве и юности, выстраивалось в шеренгу веских аргументов в выборе будущей профессии, будто солдатики из очередного фильма про армию. В городе их было общевойсковое училище, куда Серёжа по окончании школы и поступил. Учился не хорошо, не плохо, но и не хуже других, благополучно окончил, и одно из самых тяжких разочарований в своей жизни получил, попав по распределению не на передний край обороны Родины, а военностроительную часть. Стройбат, стройбат, посмешище России и опора. 
Сергей приехал по месту назначения, в небольшой городок, яростно цепляющийся за тонкую нить проложенной ещё при государе императоре Александре 3м железной дороги, в тщетных потугах выбраться из бездорожья, нищеты и, так и не избытой с войны, разрухи, отсутствия колбасы и мало-мальски трезвого и разумного руководства, и ещё целой кучи обычных проблем средней России. России, и при татарах хранившей своё гордое имя, нынче же нареченной просто и скромно - Нечерноземье. Так вот, приехал он, вышел с замызганного вокзала и на одной из карабкающихся в гору рябинных улиц нашёл то, что искал - серый трёхэтажный особняк предреволюционной постройки. Там, судя по табличкам на двери, наряду с несколькими гражданскими конторами, помещался и штаб дорожно-строительного полка. 
У шлагбаума, перегораживающего заулок, ведущий к плацу, сортиру и прочим армейским уютам, лениво жевала траву серая лошадь. На крыше ветхой сарайки чернели выложенные для просушки листы дембельского альбома, а из трубы, серым питоном ползущей из подвала сочилась ржавая вода, рождая прячущийся в лопухах ручеёк. Лейтенант смыл дорожную пыль с сапог, одной тряпочкой вытер насухо, другой же навёл блеск. Полюбовался на результаты своего труда, закурил сам, а потом протянул пачку, стрельнувшему у него папироску, приставленному к серой лошади солдату. Пока курили, выяснилось, что они с солдатом этим фактически земляки, а служить тому осталось два, ну три месяца и не больше. Ведь ходят абсолютно точные слухи, что приказ в этом году выйдет на полмесяца раньше, а первая партия дембилей уйдёт никак не позже Октябрьской. Довольный скорой встречей с родиной, «зёма» посочувствовал лейтенанту в долгих сроках предстоящей службы, обещал по прибытии на дембель плюнуть от его имени в родную речку, и. наконец, сообщил, что служить Перевалова очевидно пошлют в гиблый объект «731й километр». Туда всех новичков посылают. Обычное дело, офицерская дедовщина - молодых шлют туда, куда никто не хочет. 
Расставшись со словоохотливым земляком, счастливо лыбящемся от полноты чувства внутреннего превосходства солидного армейского дедушки перед духом-лейтенантом, Сергей открыл массивную дверь подъезда. Пройдя неслышно мимо важно спящего на страже гражданских контор приплюснутого фуражкой ветерана ВОХРа, он поднялся по лестнице на третий этаж, где его и встретил, запечатлённый на стене возле зеркала, призыв, невольно заставивший его вздрогнуть и вспомнить курсантскую юность: «Воин, заправься»! 
Открылась ещё одна могучая дверь. Она явно дожила до наших дней со времён крепостного права. За дверью, прежде покрытой изящной резьбой, но теперь выскобленной и выкрашенной в милый начальственному глазу уставной цвет, открылся длинный коридор. Стены его были увешаны создающими неповторимый уют стендами «Воин и закон», «Трезвость - норма жизни», «Служи по уставу - завоюешь честь и славу», и тому подобными, причём слова «честь и славу» были, весьма неаккуратно поновлены, чтобы прикрыть, рожденную в мозгах военных строителей несколько иную трактовку этого вопроса. Налево по коридору был штаб, направо же казарма. Дневальный у тумбочки проорал своё: «Дежурный, на выход»! Дежурный же появляться не торопился, и лейтенант, скользнув взглядом по крышке тумбочки, где под слоем краски виднелась резьба «731й километр - кто не был, тот будет, кто был, не забудет»… и т. д., прошёл в кабинет командира части. 
Пока докладывал, что так, мол, и так, лейтенант Перевалов для прохождения службы прибыл, он успел рассмотреть присутствующих. У окна на табуреточке притулился пожилой гражданский дядечка, прервавший свой разговор с хозяином кабинета ради Серёгиного звонкого доклада. Остальное же пространство, казалось, заполнял собой гигантский полковник Сухов. «Слуга царю, отец солдатам» - сами собой всплывали в голове при взгляде на него лермонтовские строки. Лицом полковник был схож с фотографией полярника Папанина на съезде партии, снабжён был фигурой богатой плечами для ратных подвигов и невзгод, широкой грудью для орденов и обширным животом, как показателем его общественного статуса. Лысина товарища полковника побагровела от перенесённых за долгие годы тягот и лишений воинской службы, усы у него вились пышные, как на картине «Сватовство майора» с поправкой на полковничье звание, а голос был особенный, задушевно-громовой. Приятно громыхая этим голосом, полковник выказал радость в появлении лейтенанта, уверенность, что «сынок» справится с будущими задачами и оправдает доверие командования, рассказал пару занятных анекдотов из своей лейтенантской юности, прошёлся по неформалам, которые, по словам замполита, грозят разложить нашу могучую армию. Говорил он складно, и слушать его можно было часами, но за всем этим разговором Перевалов понял, что судьба его предрешена, и светит ему, Серёге, этот самый объект «731й километр», однозначно, и это уже, само собой разумеется, и не нуждается в дополнительных комментариях. Оставалось попрощаться, и, выполнив все необходимые формальности, отправляться вечерним поездом на объект, где ждать в скором времени с инспекцией самого командира части, а уж он то «не позволит более прохлаждаться и познакомит всех тамошних обитателей с гарнизонной гауптвахтой, но сдачи объекта к концу года добьётся, не будь он полковник Сухов». 
Лейтенант уж было попятился к выходу, но Сухов остановил его: «Отставить, сынок. Вот тебе гражданский товарищ Просфоров, специалист по научной части. Окажешь ему возможную помощь в работе, всю, какая потребуется. Бумаги у него в порядке, а мне заниматься с ним недосуг. Всё. Идите». Напутствуемый этими словами, лейтенант вздёрнул руку к козырьку, повернулся, щелкнув каблуком о каблук, и вышел из кабинета, мало обрадованный подарками в виде «гражданского товарища Просфорова» и открывшихся перспектив. 
Он побывал у начальника штаба, у замполита и в МТО, а по пути следования наткнулся на тихий уголок, где скрылся от бдительного ока начальства дежурный. Там, в кабинете под табличкой «нач. фин. части» шёл затяжной ремонт, и, посреди обычного в такой ситуации разгрома, дремал на кушетке конопатый младший сержант с прилипшей к нижней губе потухшей папироской. Такой наглый вид его возмутил лейтенанта до глубины души. Он изрядно наорал на протирающего сонные глаза сержанта, но, несмотря на искусную риторику и приведенные в речи примеры, раскаяния не добился, а добился лишь ответа «так точно» и, пущенного вполголоса вслед комментария: «Во рвёт душара»! «Да, это не ВДВ, это ВСО»!- грустно подумал лейтенант, пытаясь убедить себя, что правильно поступил, не отреагировав на «душару». Не хотелось начинать службу с бесперспективного конфликта с прохиндеями из хозбанды. С трудом, убедив себя в своей правоте, Перевалов продолжил путешествие по кабинетам штаба, и бродил там ещё не менее трёх часов. Устал сильно, и покинул этот гостеприимный дом с чувством глубокого удовлетворения тем, что из-за удалённости объекта бывать здесь ему придётся редко. 
Во дворе окликнул его совсем им позабытый «гражданский товарищ». Серая лошадь была запряжена в телегу, на которую Просфоров водрузил свой вещмешок и какой-то длинный ящик. Там же сидел и, помянутый выше, «зёма товарища лейтенанта», которому и предстояло по предвечернему городу доставить их обоих на вокзал. Лошадь тронулась и пошла, лениво высматривая в огородах вилки поспевшей капусты и представляя, как бы эту всю капусту да ей, несуетно потащила свой груз по узким, увенчанным гроздьями рябин и тронутыми предчувствием осени громадами клёнов, улочкам. 
До вокзала добрались благополучно, если не считать неприятной встречи с автобусом 3го маршрута, принципиально не признаваемого серой лошадью. Но разъехались и с автобусом, впереди показался вокзал, и «зёма» направил свой экипаж прямо на низенький перрон, где, посмотрев на билет, точно определил место остановки четвёртого вагона. Подбежавшему с возмущенными криками, пожилому железнодорожнику в красной фуражке, не согласному с появлением лошади на перроне, он со значительным выражением лица ответил: «Спокойно, папаша, военный груз»! Потом добавил что-то тихо, на ушко, выразительно кивнул в сторону лейтенанта, примеряющего новенький, ещё без погон плащ, и красная фуражка сразу притих и воззрился на Перевалова с почтением достойным как минимум генерала железнодорожных войск. Успешно завершив переговоры «зёма» выгрузил багаж и, попрощавшись, убыл в самовольную отлучку.

Похожие:

Сказка про стройбат с прологом и эпилогом Без сомнения, всё произошло так просто и натурально, как только может происходить в самом деле, возьмись за это романист, он наплетёт небылиц и невероятностей. Ф. М. Достоевский «Идиот» icon[ ] Откуда ни возьмись, возникли шарлатаны, которые внезапно знали...
А обыкновенным людям всё это потом зачтётся. После смерти. И так удачно всё придумано, что обещать ведь можно что угодно, ещё никто...
Сказка про стройбат с прологом и эпилогом Без сомнения, всё произошло так просто и натурально, как только может происходить в самом деле, возьмись за это романист, он наплетёт небылиц и невероятностей. Ф. М. Достоевский «Идиот» iconФедор Михайлович Достоевский. Идиот
Все, как водится, устали, у всех отяжелели за ночь глаза, все назяблись, все лица были бледножелтые, под цвет тумана
Сказка про стройбат с прологом и эпилогом Без сомнения, всё произошло так просто и натурально, как только может происходить в самом деле, возьмись за это романист, он наплетёт небылиц и невероятностей. Ф. М. Достоевский «Идиот» iconКак стать счастливым?
И все же Что думают по этому поводу зарубежные и отечественные психологи и сексопатологи? Только ли в молодости, здоровье и богатстве...
Сказка про стройбат с прологом и эпилогом Без сомнения, всё произошло так просто и натурально, как только может происходить в самом деле, возьмись за это романист, он наплетёт небылиц и невероятностей. Ф. М. Достоевский «Идиот» iconЭлектронная мировая финансово-экономическая система краткая концепция
Этот переходный период может происходить при разных обстоятельствах, в т ч связанных с войной. Тогда это может закончиться гибелью...
Сказка про стройбат с прологом и эпилогом Без сомнения, всё произошло так просто и натурально, как только может происходить в самом деле, возьмись за это романист, он наплетёт небылиц и невероятностей. Ф. М. Достоевский «Идиот» iconЛекция №2
При этом рефинансирование может происходить, как под залог ценных бумаг, так и без залога. Рефинансирование в рамках дисконтной политики...
Сказка про стройбат с прологом и эпилогом Без сомнения, всё произошло так просто и натурально, как только может происходить в самом деле, возьмись за это романист, он наплетёт небылиц и невероятностей. Ф. М. Достоевский «Идиот» icon«Ну что во мне не так?» думала Галка, идя по улице и не замечая никого...
Я хорошо одеваюсь, но на меня не смотрят парни. Я общительная, но у меня мало друзей. Может, у меня просто завышенная самооценка...
Сказка про стройбат с прологом и эпилогом Без сомнения, всё произошло так просто и натурально, как только может происходить в самом деле, возьмись за это романист, он наплетёт небылиц и невероятностей. Ф. М. Достоевский «Идиот» iconЗанятия 2 Российское реформаторство (лекция и задания к ней)
Эволюционный путь развития мучителен для народа (потому что не сразу и не все). Во-вторых, они всегда проводятся «сверху», а значит,...
Сказка про стройбат с прологом и эпилогом Без сомнения, всё произошло так просто и натурально, как только может происходить в самом деле, возьмись за это романист, он наплетёт небылиц и невероятностей. Ф. М. Достоевский «Идиот» iconДавайте порассуждаем. Если бы Эминем был черным, то он был продал...
Но на самом деле, это типичная история большинства черных рэпперов. Если подумать, то на его месте так же мог бы оказаться и Proof,...
Сказка про стройбат с прологом и эпилогом Без сомнения, всё произошло так просто и натурально, как только может происходить в самом деле, возьмись за это романист, он наплетёт небылиц и невероятностей. Ф. М. Достоевский «Идиот» iconРебенок плохо пишет и читает?
И читает по слогам, как маленький. Про оценки даже говорить не хочется… Что с ним происходит? Ленится, невнимателен, не хочет учиться?...
Сказка про стройбат с прологом и эпилогом Без сомнения, всё произошло так просто и натурально, как только может происходить в самом деле, возьмись за это романист, он наплетёт небылиц и невероятностей. Ф. М. Достоевский «Идиот» icon-
Обычно предполагается, что педофилы и педерасты преобладают в правящих разлагающихся слоях населения. Когда Старая Система загнивает....
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2019
контакты
pochit.ru
Главная страница