Благовест




Скачать 190,45 Kb.
НазваниеБлаговест
Дата публикации16.11.2013
Размер190,45 Kb.
ТипДокументы
pochit.ru > Литература > Документы


«Истинная повесть»

графини Ростопчиной

У Евдокии Ростопчиной сложилась удивительная судьба. В ее жизнь и творчество по-дружески и просто вошли самые

признанные гении русской культуры XIX века.

А ее собственный голос в искусстве зазвучал тогда,

когда все долщно было умолкнуть — ведь писал Пушкин!

И все же лучшие произведения Ростопчиной

не померкли на фоне яркой плеяды окружавших имен

и стали одним из истоков женской лирики в России.

^ ЛЮДМИЛА ТРЕТЬЯКОВА

БЛАГОВЕСТ


Евдокия Ростопчина родилась в 1811 году. Домочадцы называли ее Додо, Додо Сушкова. Своей матери девочка почти не помнила — ей было около 6 лет, когда та умерла от чахотки. Отец находился в постоянных служебных разъез­дах, и Додо жила в семье родственников Пашковых. Ее лю­били, баловали, не жалели денег на учителей и воспитате­лей, но свое сиротство девочка чувствовала. Впечатлитель­ная и чуткая ко всему окружающему, она была спокойной и счастливой лишь в большом заросшем саду старой усадьбы Пашковых на Чистых прудах. Заросли сирени и лунные пят­на на дорожках стали тем зачарованным царством, в тиши которого явились первые рифмы. «В прозаически житей­ском семействе Пашковых, где она воспитывалась, никто не занимался литературой. Евдокия Петровна начала писать стихи скрытно от старших родных», — вспоминал ее брат СП. Сушков.

Тогда Додо было лет 11—12. Потребность сочинять, из­ливать свои чувства возникала и под наплывом детской жалости к себе, «мечтательному и хилому ребенку», и под впечатлением московских пейзажей XIX века. Как острей­шее впечатление детства Ростопчина вспоминала гранди­озную музыку колокольного звона — благовеста, когда все сорок сороков заводили разговор небесного с земным.

Девочку охватывала дрожь. Именно в эти моменты ка­кой-то инстинкт толкал ее к карандашу и бумаге, и она из­ливала свой восторг.
______________ВСТРЕЧИ НАВСЕГДА______________

На детских праздниках, куда Додо вывозили, чтобы развлечь ее, она выбрала себе в друзья не сверстницу в локонах, а неуклюжего и неразговорчивого мальчика с су­мрачными глазами. Он тоже приезжал с бабушкой. Его звали Мишель Лермонтов.

И вот Додо 16 лет. Она в светлом невесомом платье на первом балу в доме у Голицыных. Все танцуют и веселят­ся, а робкая дебютантка в задумчивости стоит в стороне: с ней только что беседовал взрослый и очень интересный человек. Его звали Александр Сергеевич Пушкин.

Потом по прошествии времени Додо вывернула свою память, чтобы вспомнить каждое пушкинское слово. «Он дум моих тайну разведать желал», — возвращаясь мысля­ми к этой встрече, напишет она. Может быть, тогда она призналась, что тоже пишет стихи, а потом думала над тем, как прозвучало это «тоже». О своем отношении к Пушкину Евдокия Петровна однажды сказала кратко: «бо­готворила — всегда».

Увлеченность девушки стихами нарастала. У дяди До­до, поэта и драматурга Николая Васильевича Сушкова, был литературный салон. Тот скромный дом в Старопиме­новском переулке, где она читала свои стихи его постоян­ным посетителям, до сих пор сохранился.

Молва о талантливой девушке распространялась, как и ее литературные опыты, в списках ходившие по рукам. Стихи нравились — ясность, музыкальность и искрен­ность строк пленяли сердца. Один из свидетелей выступ-

ления Додо в какой-то из гостиных записал: «Маленькая м-ль Сушкова читала пьесу в стихах собственного сочине­ния. Я не жалею, что должен был слушать ее».

Но не все в ее стихотворном деле предназначалось для чужих ушей. М-ль Сушкова — это поэтического вида соз­дание, какой ее знали в московских особняках, бралась за темы, о которых следовало молчать. Все героическое, воз­вышенное находило в душе девушки горячее сочувствие. Декабристы. Пусть под грозным окриком Николая I обще­ство примолкло — ее муза на стороне тех, кто поменял мундиры с золотыми эполетами на каторжанскую робу, не желая изменить своим убеждениям. Само название стихо­творения «К страдальцам — изгнанникам» красноречиво говорило об отношении автора к сибирским узникам:

^ Хоть вам не удалось исполнить подвиг мести

И рабства иго снять с России молодой,

Но вы страдаете для родины и чести,

И мы признания вам платим долг святой.

Эти строки юная поэтесса читала тем, кому доверяла, ближайшим друзьям —ученику Благородного пансиона Ми­хаилу Лермонтову и студенту Московского университета Ни­колаю Огареву. Оба они стали не только поклонниками поэ­тического дарования и доверенными сокровенных мыслей Додо, но и ценителями ее необыкновенного очарования: Огарев томился безответной любовью, а Лермонтов написал ей свое первое посвящение «Умеешь ты сердца трево­жить...»

Однажды добрый знакомый Сушковых Петр Андреевич Вяземский — допустим, что случайно — заглянул в завет­ную тетрадь Додо. Первое же попавшееся на глаза стихо­творение он, удивленный и восторженный, тайно перепи­сал и послал в Петербург Антону Антоновичу Дельвигу, ре­дактору альманаха «Северные цветы». У того по прочтении не было никакого сомнения относительно публикации «Та­лисмана». Авторство не указывалось: стихосложение от­нюдь не считалось похвальным занятием для барышни-дворянки. Но главное произошло: в 1831 году на страницах российской печати состоялся многообещающий поэтиче­ский дебют.

«Талисман» — стихотворение-загадка, отзвук глубоких сердечных переживаний восемнадцатилетней поэтессы, которые переплелись в счастливо-мучительный «узел бы­тия». Первая любовь? «Не отгадать вам тайны роко­вой», — роняет она. Но гадай — не гадай, ясно одно: странное замужество Додо, случившееся как-то враз, словно бросок в прорубь, не имело ни малейшего отноше­ния к чувствам, вызвавшим к жизни «Талисман».
^

ДРУГАЯ ЖИЗНЬ


Весть о том, что Додо Сушкова выходит за графа Андрея Ростопчина, сына отличившегося в 1812 году градона­чальника, удивила всю Москву. Никаких привязанностей между молодыми людьми не замечали. К тому же все зна­ли, что совсем недавно молодой граф собирался жениться на другой девушке, но свадьбе воспротивилась его мать, Екатерина Петровна.



Юная Додо Сушкова. Акварель Соколова

Графиня Ростопчина, будущая свекровь Додо, всем хоро­шо известна по знаменитому портрету Ореста Кипренского: его гениальная кисть очень четко направляет внимание зрителей на внутреннее состояние модели. В глазах Ростоп­чиной, словно завороженной некой сверхъестественной си­лой, прочитывается глубокий душевный надлом. Она как будто смотрит в бездну, ужасается и все-таки тянется к ней.

Кипренский обнажил трагедию знаменитого и несчаст­ного семейства. Графиня-мать тайно перешла в католичест­во. Когда все открылось, ее муж, бывший градоначальник, тяжело переживал беду, несомненно, приблизившую его кончину. Дом Ростопчиных, по воспоминаниям современ­ников, производил гнетущее впечатление: всюду, как лету­чие мыши, шныряли ксендзы в черных сутанах. Они бук­вально свили здесь себе гнездо. Под влиянием хозяйки до­ма, теперь уже рьяной католички, оказались и некоторые домочадцы. Андрей же Ростопчин хоть и старался держать­ся вдали от фанатичной матушки, имел также немало стран­ностей. Он напоминал окружающим своего отца, которого императрица Екатерина II называла «бешеным Федькой».

Говорили, что мать-графиня, возможно, исходя из каких-то собственных соображений, старалась расстроить и этот брак сына. Перед свадьбой она посвятила мадемуазель Сушкову в подробности его безалаберной жизни и совето­вала ей отказаться от этого союза. Характеристика, пожа­луй, была односторонней. Андрей Федорович обладал весе­лым характером, злости за ним не замечали, но вспыльчи­вости и сумасбродства ему было не занимать. Собственно, для Додо ничто из этого не являлось открытием. На ее гла­зах жених изломал в крошево колоссальной стоимости серьги, предназначавшиеся им в подарок невесте. Причи­ной оказалось то, что, по мнению графа Андрея, они не про­извели на нее должного впечатления. И это лишь частность из целой цепочки настораживающих, казалось бы, фактов.

Совершенно ясно, что молодой девушке, выросшей в патриархальной православной, благочестивой обстанов­ке, предстояло встретиться с совершенно чуждым миром. Среди ошеломленных известием о предстоящей свадьбе была и кузина Додо, получившая от нее горькое и отчаян­ное письмо буквально накануне венчания. В нем невеста признавалась в давней страстной любви к тому, кто был воспет ею в «Талисмане».

Этот человек невидимкою прошел через всю жизнь по­этессы. Ее любовь оказалась безответной? Или союз двух сердец не имел шансов свершиться? Кто был избранником Додо? На эти вопросы нет и, наверное, уже не найдет­ся ответа. Можно лишь предположить, что предстоящая свадьба была попыткой поставить крест на прошлом и ув­лечь себя другой жизнью, превратившись в графиню Рос­топчину— богатую, знатную, окруженную поклонением.

Свадьба состоялась 28 мая 1833 года. И ее муза будто онемела — ни слова о событии, столь значимом в жизни женщины. И лишь многим позднее Ростопчина обмолвит­ся о той весне, «весне без соловья, весне без вдохнове­нья». Устами своей героини она скажет грустную правду:

«Она вошла в мужнин дом без заблуждений... но с твердой, благородной самоуверенностью, с намерением верно и свято исполнять свои обязанности — уже не меч­тая о любви, слишком невозможной, но готовая подарить мужу прямую и высокую дружбу».

_____________БЕЗ МУК И НАПРЯЖЕНИЯ_____________

Три года Ростопчину не видели ни в Москве, ни в Пе­тербурге: она не появлялась в свете. До редакторов лите­ратурных журналов доходили лишь ее письма с текстами новых стихов. Многие из них ходили в списках. Без суеты, медленно, но верно Ростопчина завоевывала известность и среди обыкновенных любителей изящной словесности, и среди известных ценителей.

В 1834 году И.В. Киреевский, литературный критик и публицист, в статье «О русских писательницах» сказал о ней как «об одном из самых блестящих украшений наше­го общества, о поэте, имя которой, несмотря на решитель­ный талант, еще неизвестно в нашей литературе». Он предлагал читателям узнать в последних творениях Рос­топчиной, так надолго исчезнувшей из виду, того загадоч­ного автора «Талисмана», который некогда «изящно» взволновал любителей поэзии.

Впечатления и переживания Ростопчиной выливались в удивительно легкие, звучные строки. Недаром многие ее стихотворения были положены на музыку Глинкой, Даргомыжским, А. Рубинштейном, Чайковским. Печата­лись ее стихи и в песенниках.

Сочиняла она чрезвычайно быстро, легко, без мук и напряжения. Брат поэтессы вспоминал, как во время ка­кой-нибудь поездки Евдокия Петровна складывала стихи. Вернувшись домой, она, обладая исключительной памя­тью, почти без помарок записывала их.

Выезжая из столицы в деревню, Ростопчина особенно ощущала потребность излить на бумаге все то незаметное со стороны, что искало выход: прощание с мечтами, с на­деждой на счастье, готовность притерпеться, смириться во имя мира в семье:

^ И много дум, и много чувств прекрасных

Не имут слов, глагола не найдут...

Всех подкупала особая интонация, сердечность ее сти­хов. Они стали появляться в журналах все чаще. Прочитав в «Московском наблюдателе» стихотворение «Последний цветок», Вяземский, «первооткрыватель» таланта Додо Сушковой, писал А.И.Тургеневу: «Каковы стихи?Ты дума­ешь, Бенедиктов? Могли быть Жуковского, Пушкина, Ба­ратынского; уж, верно, не отказались бы они от них. И не­ужели не узнал ты голоса некогда Додо Сушковой?.. Какое глубокое чувство, какая простота и сила в выражении и между тем сколько женского!»

Стихотворение «Последний цветок» написано глубо­кой осенью 1839 года, когда кончалось деревенское зато­чение и впереди Евдокию Петровну ждал блеск импер­ского Петербурга.

^

ОТДАЙТЕ МНЕ БАЛЫ


На берегах Невы Ростопчина сразу же вошла в боль­шую моду. Вот что писал по этому поводу ее брат СП. Сушков: «Она никогда не поражала своею красотою, но была привлекательна, симпатична и нравилась не столько сво­ею наружностью, сколько приятностью умственных ка­честв. Одаренная щедро от природы поэтическим вообра­жением, веселым остроумием, необыкновенной памятью при обширной начитанности на пяти языках... замечатель­ным даром блестящего разговора и простосердечной пря­мотой характера при полном отсутствии хитрости и при­творства, она естественно нравилась всем людям интел­лигентным».

Евдокия Петровна была всегда желанной гостьей в тех столичных салонах, которые отличались интеллектуаль­ностью бесед и где на светских львиц от подобной серьез­ности, пожалуй, напала бы зевота. Такой салон в первую очередь был у Карамзиных, с семейством которых Ростоп­чина очень сблизилась.

Широко и хлебосольно принимала и она. Всех, кто был тогда в Северной Пальмире талантлив, значителен, изве­стен, можно было встретить на ее вечерах. Жуковский, Крылов, Гоголь, Одоевский, Плетнев, Соллогуб, Алек­сандр Тургенев, Глинка, Даргомыжский. Этот список до­полняли и европейские знаменитости: Ференц Лист, По­лина Виардо, Фанни Эльслер, Рашель.

Зимами 1836—1838 годов поэтесса, познавшая вкус и творческого, и женского успеха, подобно комете появля­лась на придворных балах, маскарадах, разного рода уве­селениях, сопровождаемая стоустой молвой и толпами поклонников. Не однажды Ростопчиной с ее уже серьез­ной литературной славой поставят в вину пристрастие к этому тщеславному мельтешению, к воспеванию мишур­ной бальной кутерьмы.



^ П.А. Вяземский — ценитель творчества Е.П. Ростопчиной

Вяземский тайно переписал стихотворение Додо


Ростопчина была вынуждена скрывать свое имя

С искренностью, подчас неосторожной, которая всегда была отличительным качеством ее поэзии, Ростопчина признавалась:

^ ..Я женщина во всем значенье слова, Всем женским склонностям покорна я вполне, Я только женщина, гордиться тем готова, Я бал люблю!.. Отдайте балы мн!

Впрочем, долго продолжаться это не могло... Ростопчи­на была слишком умна для того, чтобы довольствоваться ролью светской львицы. Две зимы дворцовой круговерти привели ее к отрицанию общества, когда «напрасно ищет взор сердечного привета... когда вблизи, в глазах, кругом лишь все чужие». Подруги — светские кокетки «с пол-сердцем лишь в груди, с полудушой». После этого прозрения из-под ее пера вышла целая череда стихотворений, где читатель, по словам литературного критика А.В. Дру­жинина, нашел «сильный протест против многих сторон великосветской жизни». С убийственной искренностью Ростопчина писала:

Уж надоело мне под пышным платьем бальным Себя, как напоказ, в гостиных выставлять, Жать руку недругам, и дурам приседать, И скукой смертною в молчанье погребальном, Томясь средь общества, за веером зевать.

Но ведь дело не обходилось только «скукой смертною». Одни интриги чего только стоили. Как знать, не пушкин­ская ли трагедия, разыгравшаяся на бальном паркете, подготовила ее собственный уход из «веселых хором»?
^

ТЕТРАДЬ ПУШКИНА


Александр Сергеевич, которого часто видели в салоне Ростопчиной на Дворцовой набережной, в последний раз был у нее за день до дуэли. Он находился в ужасном состоянии. О том доподлинно известно от мужа Евдокии Пет­ровны, который вспоминал, что за обедом Пушкин не­сколько раз выходил из-за стола мочить себе голову, до того «она у него горела». Конечно, Евдокия Петровна зна­ла и суть этих душевных терзаний, и роль, которую сыграл тут «большой свет». А дальше случилось то, что случи­лось... Выстрел на Черной речке для Ростопчиной, как и для многих, стал трагедией, которая унесла какую-то важ­ную часть собственной жизни. В своем большом стихотво­рении, посвященном памяти поэта, она писала, чем он был для нее: «...смесь жизни, правды, силы, света!»

А спустя год после гибели Пушкина Ростопчиной пере­дали плотный пакет от Василия Андреевича Жуковского, сопровожденный следующей запиской: «Посылаю Вам, графиня, на память книгу... Она принадлежала Пушкину; он приготовил ее для новых своих стихов... Вы дополните и докончите эту книгу его. Она теперь достигла настояще­го своего назначения». Евдокия Петровна держала в ру­ках последнюю тетрадь Пушкина — ту, в которой так горе­стно, так непоправимо осталось много чистых листов. Ко­мок подступал к горлу. И казалось, это сам Александр Сер­геевич за гранью земного бытия помнит о ней, верит в ее талант и подает знак об этой вере. Ростопчина была по­трясена. Казалось, что всей жизни не хватит, чтобы оправ­дать этот по-пушкински щедрый аванс. Ее стихи, передан­ные Жуковскому, выражают и смятение, и восторг:

^ И мне, и мне сей дар! —мне, слабой, недостойной,

Мой сердца духовник пришел его вручить,

Мне песнью робкою, неопытной, нестройной

Стих чудный Пушкина велел он заменить...

А между тем «нестройные» рифмы Ростопчиной уже принесли ей прочную славу. Жуковский знал цену своему подарку и не вручил бы его без достаточных оснований. Его решение наверняка поддержали бы те, кто заучивал наизусть стихи поэтессы, все еще вынужденной скрывать свое имя. В разборе одного из номеров «Современника» в





^ Е.П. Ростопчина в период творческого успеха и популярности

1838 году Белинский ставит имя 27-летней поэтессы ря­дом с пушкинским: «... Кроме двух произведений Пушки­на, можно заметить только одно, подписанное знакомыми публике буквами «Г-ня Е. Р-на»; обо всех остальных было бы слишком невеликодушно со стороны рецензента даже и упоминать». А поэт пушкинской плеяды Н.М. Языков на­звал годичную стихотворную подборку одного из петер­бургских журналов «дрянью и прахом», исключая из этого списка лишь стихотворения Пушкина и Ростопчиной.

_______________________АННА_______________________

Было ли решение Ростопчиной бросить Петербург и уе­хать в деревню для творческой работы принято под впе­чатлением необыкновенного подарка Жуковского? При­ходила ли ей мысль в голову, что и у нее должен быть свой «приют спокойствия, трудов и вдохновенья»? Или личные обстоятельства заставили ее проститься со столицей? Но той же весной 1838 года, взяв заветную пушкинскую тет­радь, Евдокия Петровна решила перебраться в село Анна, имение своего мужа.

Итак, занавес бальной залы задернут. Что ждет ее? Все прелести большого света, огни и музыка, оживление бле­стящей толпы вытесняются из души желанием тишины, покоя и творчества. Она уже другая, не та тоненькая Додо, не обольстительная Евдокия Петровна. Под пером почти набело ложатся на бумагу строки о счастливом воронеж­ском «изгнанье», о благословенной деревеньке с преле­стным именем Анна:

^ Там ум сдружился мой

С отрадой тихою спокойных размышлений...

Как действительно много в России мест, на дорогах к которым можно было бы поставить знак: «Здесь создава­лась русская литература». Карабиха, Михайловское, Бол-дино, Красный Рог и Овстуг, Ясная Поляна, Щелыково, Мелехово и еще Бог весть сколько, немудрено называе­мых «селами» и когда-то отрезанных от столиц бездо­рожьем. Кажется, что здесь сама природа оставляла та­ланту только одну собеседницу — музу.

Вот и Ростопчина без малого три «аннинских» года ра­ботала усиленно и плодотворно как над стихами, так и над прозой. В 1839-м две ее повести «Чины и деньги» и «По­единок» вышли отдельной книжкой под общим названи­ем «Очерки большого света». Их главная тема — право женщины на любовь по собственному выбору. Вся созна­тельная жизнь Ростопчиной доказывает, насколько эта тема оставалась для нее актуальной. Ее героини, их бо­лезненные семейные драмы во многом явились отраже­нием личного неблагополучия поэтессы, страстной, нико­гда не умиравшей в ней надежды на взаимное чувство.

_______________^ ОДНОЙ МОЛЬБОЮ_______________

Семейная жизнь Ростопчиной, по признанию Евдокии Петровны, была «лишена первого счастья — домашней теплоты». Она пыталась свыкнуться с душевным одиноче­ством и сознательно уходила от привязанностей, которые могли бы украсить ее жизнь. Много прекрасных строк вы­плеснулось на бумагу от избытка неутолимой тоски.

^ Боюсь, боюсь!.. Я не привыкла к счастью!

Всегда за радостью встречала горе я...


М.Ю. Лермонтов в форме Тенгинского полка. 1841 год

«Он вернется невредим», -

писала Ростопчина перед

гибелью поэта

И все-таки слишком велико было искушение почувст­вовать себя влюбленной и любимой. Долгий и мучитель ный под конец роман связывал Ростопчину с Андреем Ка­рамзиным, младшим сыном известного историографа, до­брым знакомым Пушкина и приятелем Лермонтова. Этот роман обсуждался в свете, но Ростопчина была безогляд­ной в своем чувстве, хотя и понимала, что у него нет буду­щего. От этой связи она родила двоих дочерей, которые воспитывались в Женеве и носили фамилию Андреевы. Дальнейшее подтвердило справедливость предвидения Ростопчиной «всегда за радостью встречала горе я».

Охлаждение Карамзина, а вслед за тем известие о его предстоящей женитьбе на красавице Авроре Демидовой Ростопчина восприняла с мужеством и великодушием ис­кренне любящей женщины.

^ Прости, прости!.. Одной мольбою.

Одним желаньем о тебе

Я буду докучать судьбе:

Чтобы избранная тобою

Любить умела бы, как я...

Трагическая гибель Карамзина, который доброволь­цем ушел на Крымскую войну, потрясла Ростопчину.

В феврале 1841-го в Петербурге появился прибывший в отпуск Михаил Лермонтов. Он и выросшая девочка с Чис­тых прудов никогда не теряли друг друга из виду. И Лермон­тов снова у Додо. Для него она не столичная знаменитость в полном расцвете женской красоты и литературной славы, а та близкая душа, которую можно найти только в юности.

И Додо, и Мишелю было о чем поговорить, на что пожа­ловаться и чем утешить друг друга. Они — свои. Мишель

ее сочинений, подготовленный братом Сергеем Сушковым. Позже Михаил Юрьевич попросит свою бабушку прислать ему в Пятигорск этот томик с именем автора на обложке, именем, говорившим ему так много.

Во время следующей встречи с Додо Мишель признал­ся ей, что его мучают тяжелые предчувствия. У Ростопчи­ной сжалось сердце, но она не подала вида и даже пыта­лась подтрунивать над мнительностью друга. Стараясь от­влечь его, она протянула Мишелю альбом — несколько строк на память. Потом под впечатлением этой встречи Додо написала стихотворение, где одна строчка звучит как заклинание: «Он вернется невредим...»

Вспоминая покидающего ее дом Лермонтова, Ростоп­чина писала: «Я одна из последних пожала ему руку». Ду­мала — до встречи. Оказалось — на вечную разлуку...

______________^ ТЕРПИМОСТЬ ВО ВСЕМ______________

В 1847 году Ростопчиными был куплен дом на Садовой, куда граф Андрей Федорович перевез богатейшую картин­ную галерею, собранную его отцом. Здесь было около трех сотен картин: Рембрандт, Рубенс, Тициан, Доу... Великолеп­ная отделка, мраморные статуи, работы итальянских мас­теров, громадная библиотека — особняк на Садовой стал жемчужиной Москвы, а с 1850 года — музеем. Супруги от­крыли двери для всех желающих. «Толпы хлынули на Садо­вую, несмотря на морозы», — вспоминали старожилы.

Евдокия Петровна старалась с головой окунуться в мо­сковскую жизнь. Притягательность ее личности была ог­ромна: «Все глаза смотрели только на нее...» Начинаю­щие таланты всегда находили у Ростопчиной горячую поддержку. На ее «субботах» молодой драматург Алек­сандр Островский читал своего «Банкрота», так первона­чально называлась пьеса «Свои люди — сочтемся».

«Что за прелесть «Банкрот»! Это наш русский «Тар­тюф», и он не уступит своему старшему брату в достоинст­ве правды, силы и энергии. Ура! У нас рождается своя те­атральная литература», — с восторгом пишет Ростопчина. Она щедра на похвалу. Все, что идет на пользу русскому искусству, литературе, встречается ею с горячим энтузи­азмом и защищается от несправедливых нападок. «Я не понимаю вообще, как люди могут питать вражду или до­саду друг на друга за то, что не все видят, чувствуют, мыс­лят и верят одинаково. Терпимость во всем, особенно в области искусства, — вот для меня главное и необходи­мое условие сближения, приязни, дружбы...»

Не только в творчестве, но и во взглядах на пути раз­вития России, вызывавших в 1850-х годах настоящие ба­талии между славянофилами и западниками, Ростопчи­ной претили крайности и словесный экстремизм.

______________________ДРУГАЯ______________________

Последний, московский, период жизни Евдокии Пет­ровны был заполнен интенсивной работой. Определяя свою лирику как «истинную повесть», она продолжала размышлять и признаваться, любить и разочаровываться. Ее произведения — роман в стихах, пьесы, проза — печа­тались практически в каждом журнале и альманахе. В 1856 году вышел в свет первый том собраний ее сочине­ний, предпосланный такими словами критика: «Имя гра­фини Ростопчиной перейдет к потомству как одно из свет­лых явлений нашего времени... В настоящую минуту она принадлежит к числу даровитейших наших поэтов».



Между тем это был последний радующий автора отзыв. Наступали иные времена. Ростопчина не могла не чувствовать сначала снижения интереса к своему творчеству, а потом неприкрытой враждебности. В том самом «Совре­меннике», где Ростопчина знала лучшие времена, теперь Добролюбов зло издевался над ее новым романом.

Чернышевский называл писательницу салонной ретро­градкой. «Бранили меня аристократкою», — как будто не понимая в чем дело, огорчалась графиня. Она была другая. Она была плоть от плоти того века, который страстно нена­видели выпускники семинарий, века, в котором барышни из чистопрудненских усадеб говорили на пяти языках, а поэты женились на первых красавицах империи. От Рос­топчиной напрасно было ждать обличений «мерзостей российской жизни», так быстро входивших в моду. Приро­да ее таланта являлась совершенно иной. И конец Ростоп­чиной как поэтессы, писательницы был предрешен.

...Летом 1857 года Ростопчины, отдыхая в своей подмо­сковной усадьбе Вороново, навестили соседей. За ужином домашний врач хозяев, сидевший напротив Евдокии Пет­ровны, обратил на нее особое внимание, а по окончании вечера просил кого-нибудь из близких людей предупре­дить Ростопчина: «Его жена опасно больна. У нее все при­знаки рака».

Вероятно, и сама Евдокия Петровна предчувствовала приближение конца. Она вызвала в Вороново, чтобы сде­лать соответствующие распоряжения, своего дядю, писа­теля Николая Сушкова.

— Я умираю, — сказала она ему. — Вот скоро перееду в город, стану говеть, готовиться...

Пережив свою славу, хлебнув насмешек и хулы, Рос­топчина стояла на пороге последнего акта своей житей­ской драмы.

В Вороново свекровь открыла католическую школу для местных девочек. Ростопчина не могла смириться с этим. Страсти накалялись. Но здесь был громадный парк, прекрасная природа вокруг— и это умиротворяло душу Евдо­кии Петровны. В Москве же, где она думала с помощью медицины хоть немного продлить свои дни, ей предстоя­ло снова жить в ростопчинском доме на Старой Басман­ной. Жить в обстановке вечной вражды со свекровью.

Знаменитый дом на Садовой, все его дивные коллек­ции граф Андрей Федорович продал, движимый какой-то маниакальной страстью к финансовым операциям, неиз­менно кончавшимся крахом. Колоссальное отцовское со­стояние утекало как песок сквозь пальцы. Евдокия Пет­ровна всегда сторонилась материальных дел. Сейчас тем более не хватало на это сил. Тютчев, навестивший боль­ную, пришел в ужас от того, что осталось от совсем недав­но сиявшей здоровьем женщины. Она, по его словам, вы­глядела «слабеющей и угасающей». Но дух Ростопчиной был неукротим. Разговор с ней заставлял забыть, что пе­ред ним человек, дни которого сочтены.

_______________^ ДАЛЕКИЕ ПЛАНЫ_______________

И напоследок судьба еще раз улыбнулась Ростопчиной, подарив одну и последнюю из тех знаменательных встреч, которые особыми вехами отмечали этапы ее биографии. Евдокия Петровна, всегда дорожившая знакомством с людьми, одаренными умом, талантом и оригинальностью характера, давно переписывалась с Александром Дюма. Узнав, что писатель путешествует по России, она, не скры­вая своей болезни, написала ему о том, что хотела бы по­видаться. Понятно, с каким смятением писатель отправил­ся на Басманную: свидание с умирающей — что может быть тягостнее. В его голове уже созрел план, как, не уто­мляя ни себя, ни бедную женщину, поскорее ретироваться. Но все пошло иначе. Через несколько минут Дюма уже был покорен, как он выражался, «очаровательною больною». Особый магнетизм Ростопчиной, не изменявший ей до конца, заставил визитера вместо нескольких минут, пред­писанных приличием, пробыть возле нее два часа. Время прошло в увлекательнейшем разговоре, обмене мыслями и даже, что в подобной ситуации кажется невероятным, — планами. Ростопчина обещала докончить работу над вос­поминаниями о Лермонтове, о которых он просил ее. Кро­ме того, она решила перевести для французских читателей стихотворение Пушкина «Во глубине сибирских руд», ко­торое, как услышал от нее Дюма, «не было и никогда не сможет быть напечатано на русском языке».

Много позже в «Русской старине» за 1882 год были опубликованы строки Дюма о Ростопчиной, «об уме этого милого, остроумного и поэтического друга одного дня, вос­поминание о котором я сохраню во всю жизнь». При той встрече она покорила его. Казалось, впереди нет ни тягот, ни боли, ни небытия, а только свет и радость да голубизна августовского, еще летнего московского неба над головой.

Долго следующее письмо от Ростопчиной искало писа­теля-путешественника по России. Он, любуясь Кавказом, получил его уже в конце декабря 1858 года. Она прислала все, что обещала. Дюма отметил, что на французском язы­ке Ростопчина «пишет как прозой, так и стихами не хуже наших самых прелестных женских гениев». Была еще и маленькая записка, тоже по-французски: «Когда вы полу­чите мое письмо, я буду мертва или очень близка к смер­ти». Случилось первое. Ростопчина скончалась 3 декабря 1858 года, была отпета в церкви Петра и Павла, что на Ба­сманной, и похоронена на Пятницком кладбище рядом со своим знаменитым свекром.

Говорят, в России сейчас властвует проза. Но когда вернется вкус к хорошим стихам, время Ростопчиной на­станет снова.»

Похожие:

Благовест iconПасхальный благовест
Ведущий поздравляет всех с праздником и предлагает посмотреть праздничное представление
Благовест iconБлаговест
Преставление апостола и евангелиста Иоанна Богослова. Свт. Тихона, патриарха Московского и всея Руси
Благовест iconБлаговест
О событиях, произошедших больше двух тысяч лет назад, мы узнаём из Евангелия, из Богослужения, а также из икон Рождества Христова....
Благовест iconБлаговест
Александр. Открывали фестиваль учащиеся вш, поздравив всех присутствующих с праздником Пасхи. Участники фестиваля отмечены грамотами,...
Благовест iconБлаговест
Они устремлялись к православному храму. Пройдя над ним, облака стали исчезать на подступе к католической базилике. Схождение облака...
Благовест iconБлаговест великий пост седмицы и особенности богослужения
Пасхой). Между ними находится Лазарева Суббота (Вербная Суббота) и Вход Господень в Иерусалим (Вербное Воскресенье). Таким образом...
Благовест iconАрзамасского Георгия Выпуск №2 (2013 г.) Благовест февраль пн Вт Ср
Свт. Григория Богослова, архиеп. Константинопольского (389). Прп. Анатолия Оптинского, Старшего (1894). Сщмч. Владимира, митр. Киевского...
Благовест iconБлаговест «Причина всякой грешности тщеславие и желание удовольствия....
Восстановление монастыря началось в 2008 году. 12 сентября 2009 года Святейший Патриарх Московский и всея Руси Кирилл освятил первый...
Благовест iconВыпуск №4 (апрель 2012 г.) Издается по благословению митрополита...
Кирилл совершил Божественную литургию святителя Василия Великого в кафедральном соборном Храме Христа Спасителя. Его Святейшеству...
Благовест iconВыпуск №7 (июль 2011 г.) Издается по благословению архиепископа Нижегородского...
В первой части – собраны дневниковые записи отца Иоанна Кронштадского за 1856-1866 годы о плотских страстях и похотях человека. Вторая...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2019
контакты
pochit.ru
Главная страница