Введение в курс исследования предысторических этногенетических процессов в Восточной Европе и Азии Культурный субстрат




Скачать 216.19 Kb.
НазваниеВведение в курс исследования предысторических этногенетических процессов в Восточной Европе и Азии Культурный субстрат
Дата публикации20.05.2013
Размер216.19 Kb.
ТипДокументы
pochit.ru > Культура > Документы

Валентин Стецюк

Введение в курс исследования предысторических этногенетических процессов в Восточной Европе и Азии

Культурный субстрат


В процессе проводимых исследований влияния культурного субстрата специально не изучались. Однако определенные аналогии в культуре этносов, заселявших те же самые ареалы, были обнаружены. К примеру, мы пришли к выводу, что прародина древних греков была в ареале, который потом заселяли северные германцы, а позже предки украинцев. Греческий языковой субстрат подтверждает этот вывод. Однако подтверждения могут быть найдены также при сравнении этнографии древних греков и украинцев. К примеру, и у древних греков, и у украинцев существовали народные танцы под одним и тем же названием «Журавль». Судя по описаниям, танцы очень похожи друг на друга. Следовательно, этот танец существовал у греков еще пять тысяч лет назад, сами они его уже позабыли среди бурных событий собственной истории, но украинцы, более привязанные к своей традиции, сохранили его до наших дней. Несомненно этот танец должен был существовать и у северных германцев. И наличие, и отсутствие его могут быть для науки важными фактами. Можно также указать на другую греческо-украинскую культурную параллель, имеющую аналогии также у других восточнославянских народов. Украинским словам коровод, хоровод (рус. хоровод, бр. карагод и др.) хорошо соответствует гр. χορεια «хоровод» и χοροσ «хор». Славянские слова не имеют удовлетворительной этимологии, поэтому вполне вероятно, что они являются древним греческим культурным субстратом, как и сама традиция водить хороводы. Греческим культурным субстратом могут быть также упоминавшиеся ранее украинские игры с палкой, имеющие похожие названия скопердин и шкопирта, которые заключаются в метании дугообразной палки таким образом, чтобы она попеременно ударялась об землю обоими концами. Макс Фасмер ставил в соответствие этим словам гр.σκαπερδα "игра юношей во время дионисий", но позднее отказался от этой мысли, поскольку считал, что слова могли быть заимствованы из новогреческого, однако подобного слова в нем нет (Фасмер Макс, 1971, 649-50). Фасмер не предполагал, что слово, как и игра, могут быть греческим культурным субстратом.

Более-менее внимательно были проведены поиски аналогий в культуре чувашей и украинцев и то только с целью подтвердить присутствие древних булгар на территории Украины в предскифское и скифское время. Территория Украины была заселена все время и по принципу суперпозиции даже при наличии масштабных миграций жизненный опыт и культурная традиция передавались местным населением пришельцам. Во многом необходимость такой передачи информации обусловливается спецификой местных географических условий, ландшафтом, составом производственного сырья, строительных материалов, натуральных красителей и пр. Таким образом, народная культура украинцев могла воспринять и сохранить до нашего времени какие-то элементы культуры и обычаев предыдущего населения, как германцев, так и булгар. Однако, судя по всему, народная культура германцев в условиях позднейшего тесного соседства с разными народами Центральной и Западной Европы развивалась более интенсивно и не сохранила в себе той архаики, которую можно найти в культурах украинцев и чувашей. Поэтому более перспективным выглядит поиск общих культурных элементов в народном творчестве именно этих народов.

Чувашская народная культура очень богата и привлекла внимание исследователей еще в 18-м в. (^ Г.Ф. Миллер, И.И. Лепехин и др.). С тех пор народное творчество чувашей было предметом пристального внимания многочисленных исследований, а его высоком художественном уровне говорит тот факт, что изделия чувашских мастеров неоднократно экспонировались на выставках уже с конца 19-го века в России и в годы советской власти. За прошедшие два с половиной столетия с начала исследований накоплен обширный материал, написано немало книг, посвященных чувашской народной культуре, но для нашей темы найти необходимые данные трудно. За свою долгую историю чуваши испытали культурные влияния многих народов и их культурное наследие очень многообразно и многослойно.

Кажется целесообразным, что в первую очередь следует обратить внимание на украинскую и чувашские вышивки, поскольку и украинцы, и чуваши отличаются от соседних народов богатством и разнообразием вышивки. У украинцев вышивка «один из древних и наиболее распространенных декоративно-прикладных искусств» (Павлюк С.В. 2006). Чуваши же говорят о себе: „Мы оставили миру сто тысяч слов, сто тысяч песен и сто тысяч вышивок”. Приблизительно так же оценивают свои песни и вышивки украинцы. Исторические данные свидетельствуют, что искусство чувашской вышивки уходит вглубь веков. Известен факт, когда расшитое платье дочери хазарского кагана поразило своей роскошью весь византийский двор. Конечно же его шила не сама царевна, а безымянные мастерицы из простонародья родственных булгарам хазар. Одежда человека всегда имела не только утилитарный, но и сакральный характер, поэтому символика вышивки, выраженная в традиционном орнаменте очень часто имеет глубокий смысл, объяснить который теперь уже часто не могут сами мастера, для этого нужны специальные исследования, и в частности, изучение чувашского орнамента:

«Оригинальность, высокие художественные достоинства и сложность чувашского орнамента отмеченные исследователями двести с лишним лет назад, и с тех пор, в продолжение такого большого промежутка времени, изучение его является вопросом проблемным» (Трофимов А.А., 1977. 26)

Однако и сам автор этих слов и другие специалисты все-таки определенные обобщения делают и находят в национальных орнаментах типичные или характерные признаки. Если обратиться к специальной литературе, то можно сделать вывод, что одними из основных символов этого (и не только этого!) вида народного творчества и чувашей, и украинцев являются Древо жизни, знаки солнца и, возможно, воды. Древо жизни является одним из вариантов древа мирового, как характерного мифопоэтического образа, воплощающего универсальную концепцию мироздания и свойственного мироощущению многих народов мира на первых этапах их духовного развития, однако нельзя утверждать, что этот образ обязательно имеет общечеловеческие корни, поскольку мог сложиться независимо у разных народов лишь благодаря общности основных черт человеческой психологии. Мировое древо выступает в разных вариантах с более или менее ярко выраженными функциями как «древо жизни», «древо смерти», «древо зла», «древо добра», «древо познания», «древо плодородия», «древо небесное» и т. д. Древо жизни в целом олицетворяет триединый мистический комплекс рождение – плодородие – смерть и отражает обобщенное представление о поэтапном развитии разнообразных носителей жизни (люди, животные, растения, некоторые элементы неживой природы). Чудесное свойство жизни воспроизводить самое себя было неразрешимой загадкой для человека и его воображение наделяло мистическими свойствами отдельные элементы окружающей его природы. Воплощением силы, стабильности, долголетия и даже бессмертия был привычный образ дерева и именно этот образ был взят за основу при попытках воссоздания картины закономерного развития всего мироздания.

Самую древнюю фиксацию образа древа жизни мы находим в книге Бытия Священного писания. Этот образ восходит к шумерской версии сказания о Гильгамеше в которой можно разглядеть первичные черты мирового древа. Можно предполагать, что издавна образ мирового древа был распространен среди народов Ближнего Востока, т. е. в местах неподалеку от колыбели человечества, локализация которой совпадает как со священными тестами, так и с результатами научных исследований. Расселяясь по просторам земной поверхности, люди брали с собой в дорогу оберегающий символ мирового древа, однако у разных групп в соответствии с природными условиями, особенностями быта и социальной самоорганизации он получал разнообразное развитие в разных формах с разными мистическими функциями. Есть основания предполагать, что люди ближневосточного происхождения со временем через Балканы проникли на территории Восточной Европы. В IV – III вв. до н.є на территориях Правобережной Украины и в Румынии существовала земледельческая культура Триполье-Кукутени, корни которой прослеживаются в Малой и Передней Азии. Многочисленные археологические находки дают нам хорошее представление о материальной культуре ее создателей. Древние булгары, предки современных чувашей, переселившись на правый берег Днепра, вступили в контакт с трипольцами и позаимствовали от них элементы их экономики, культуры и мифологии. На территории Западной Украины какая-то часть булгар оставались до прихода в эти земли славян, и именно предков современных украинцев, и постепенно была ими ассимилирована. Однако украинцы усвоили культурное наследия булгар, элементы которого были когда-то позаимствованы булгарами от трипольцев. Таким образом, булгары были тем передаточным звеном, которое определило культурную преемственность на территории Украины в течении семи или шести тысячелетий. Сравнительный анализ орнамента трипольцев, чувашей и украинцы свидетельствует об этом довольно убедительно. Интересно, что аналогии трипольскому орнаменту нашли археологи в далеком Китае (Кульчицька Анна, 1995, 43), но чувашский орнамент остался без внимания, хотя его образцы давно опубликованы (Королева Н.С. 1960, Трофимов А.А., 1977 и др.)


На рисунках выше в верхнем ряду показаны образцы трипольской керамики. Внизу слева – современная украинская вышивка, повторяющая трипольский орнамент. (Кульчицька Анна, 1995, 44-45). Крайний справа рисунок – фрагмент вышивки на чувашской женской рубахи со сходным мотивом (Королева Н.С. 1960, Табл.19).
Это дает основание предполагать, что именно создатели культуры Триполье-Кукутени могли развить образ древа жизни в оригинальное представление об универсальном кругообороте, в котором основную роль играет Солнце с его суточной и годовой периодичностью, наглядно отображающей идею бессмертия как возрождение после смерти. Зерно, брошенное в землю умирает, но дает начало новой жизни, подчиняясь закономерности движения Солнца на небосводе. Вот почему стилизованные изображения Солнца и Древа жизни можно обнаружить на сохранившейся керамике, но они должны были присутствовать в других видах изобразительного искусства, использующих менее долговечные материалы, – в резьбе по дереву, живописи и вышивке по тканях, изделиях из соломы и т. д.

От трипольцев образ древа жизни передавался от поколения к поколению населению разной этнической принадлежности, заселявшего степную и лесостепную Украины, но ведущего традиционный тип хозяйствования, соответствующий здешним природным условиям. Таким путем древо жизни попадает к германцам, кельтам, славянам, балтам и др. индоевропейцам. Правда, у всех их, кроме славян, древо жизни проявляется в более общем виде мирового древа, которое могло существовать в индоевропейской мифологии с древнейших времен, но только у славян, конкретно у украинцев, древо жизни олицетворяет триединый комплекс рождение – плодородие – смерть. Наиболее отчетливо образ древа жизни воплощается в сохранившимся до сих пор архаичном рождественском обычае украинцев плести из соломы и колосьев так называемого «дидуха». Изначально это был просто сноп ржи или пшеницы, который после небольшого рождественского ритуала, включающего поздравления семье, устанавливался хозяином в переднем углу перед образами (Воропай Олекса, 1958, 65). Со временем снопу стали придавать форму дерева часто с использованием для плетения ствола и ветвей нескольких злаков – пшеницы, ржи, ячменя, овса для придания дидуху более художественного вида.

Древо жизни вместе со знаками солнца в виде цветов присутствует также и в образе «берегини» – хранительницы домашнего очага, до сих пор почитаемой в селах Украины.

Насколько значительным является образ Древа жизни в мировосприятии чувашей доказывает его наличие на гербе и флаге Чувашской Республики, принятых 29 апреля 1992 года. Значительность же Мирового дерева для мифологии украинцев подтверждает тот факт, что его мотивы помещены вокруг мозаичного изображения Богородицы-Оранты первого митрополичьего Софиевского собора в Киеве и это приводит к мысли, что здесь «христианская иконография подкреплена дохристианской мифологической» (Грей Оксана, 2003, 229).


^ Государственный герб и флаг республики Чувашия

Кроме самого факта присутствия Древа жизни в мировоззрении украинцев и чувашей обращает на себя внимание также и сама форма дерева, т.е. его представление с ниспадающими ветвями. На многих образцах украинской вышивки Древо жизни изображается очень похожим на государственные символы Чувашии (ср. Рисунки ниже).



^ Образцы представления «Древа жизни» на украинских вышивках. (Слева – из книги Островской Т.О. 1992).

На рисунке слева показан образ украинской «Берегини» в форме древа жизни, в котором также присутствует знак солнца в виде красных цветов. Символы солнца и в украинской, и в чувашской вышивках изображаются в виде восьмилепестковой розетки или цветка. Такой орнамент у чувашей называется кĕскĕ и о том, что именно он «изображает солнце как подателя жизни» писал известный знаток чувашского языка и культуры Н.И. Ашмарин, ссылаясь на слова старых чувашей (Трофимов А.А. 1977, 64). Подобные знаки на зеркалах и других материалах из погребений вблизи Ольвии, Неаполя Скифского и из других мест описал В.С. Драчук и высказал мысль, что все они изображают Солнце (Драчук В.С. 1971, 222-229). Это наблюдение не только говорит об определенной культурной преемственности, но и служит еще одним доказательством присутствия булгар в Северном Причерноморье в скифское время.



^ Символы солнца в виде розеток типа кĕскĕ на украинской (верхний ряд) и чувашской (нижний) вышивках.



^ Другая разновидность восьмиконечной розетки также широко представлена в чувашской (слева) и украинской (справа) вышивках.

Весьма вероятно, что общее по форме украинское и чувашское представление «Древа жизни» на предметах творчества развилась на реальной почве и ассоциировалось именно с образом «дидуха». Тяжелые колосья дидуха ниспадают от ствола дерева к его основанию и придают ему характерную форму и именно такая форма древа жизни является типичной в украинской и, как оказалось, в чувашской вышивке. Найденная в царском скифском кургане Чертомлык серебряная ваза-амфора, которая , по словам Е. Кузьминой, представляет собой «космограмму, которая передает универсальный образ мира и прежде всего идею вечности и повторения жизни» (Баланов Ф.Р. 1991., 375). Растительный орнамент, в том числе «центральная пальметта на вертикальной оси всего сосуда воспринимается как эквивалент мирового дерева с сидящими на его ветвях птицами» (Алексеев А.Ю. и др. 1991, 122). В какой-то степени эта пальметта со своими опущенными ветвями также напоминает украинские дидухи (ср. рисунки ниже), что может подтверждать древность представления древа жизни именно в такой характерной форме.



^ Украинский дидух и ваза-амфора из чертомлыкского кургана.

Растительность подобная пальметте и знаки солнца в виде восьмилепестковых цветов имеется также на других предметах из чертомлыкского кургана, в частности на горите (там же, каталог 189, деталь 8, стр. 234). Заканчивая тему о символе древа жизни в вышивки, отметим интересное наблюдение специалистки по символике украинского орнамента о тенденциях в преференциях любителей народного искусства в настоящее время:

«…модными становятся вещи, которые хорошо продаются – в частности с орнаментами, изображающими фантастические деревья» (Китова Світлана, 2003, 216).

Очевидно образ мирового древа так глубоко вкоренился в этнопсихологию украинцев, что они симпатизируют ему бессознательно. И чуваши, и украинцы украшают вышивкой многие предметы обихода – полотенца, салфетки, занавески, но особенно богатая вышивка на разных деталях одежды чувашских и украинских национальных костюмов.


^ Украинки (слева) и чувашки (справа) в национальных костюмах.

При этом кроме подобия употребляемых символов, имеет место также одинаковое расположение вышивки на деталях народного костюма – на горловине рубахи, ее грудной части, манжетах рукавов, подоле, т. е. в местах, открывающих доступ к телу человека. Этим самым люди стараются защитить себя от нежелательных влияний окружения (Савчук Борис, 2004, 388). Следует также отметить, что больше общности с чувашской народной одеждой можно обнаружить у западных украинцев, т. е. жителей той территории, где когда-то проживали булгары. Например, специалистами отмечается, что древом жизни украшались рукава женской одежды на Подолье, Буковине, Покутье (Павлюк С.П., 2006)

Особенно богатой вышивкой отличаются как украинские, так и чувашские полотенца, имеющие не только бытовое назначение, но и обрядное:

«… наряду с основными компонентами – хлебом и солью – рушники наделены также определенным магическим действием, направленным на приумножение достатка, счастливую жизнь и пр.» (Никорак Олена, 2001. 507)

Обычай подношения «хлеба-соли» почетным гостям на богато расшитом полотенце широко распространен у славян и чувашей. Можно думать, что это древний булгарский обычай, позаимствованный славянам, поскольку чувашское выражение çăкăр-тăвар «хлеб-соль» в силу своей рифмовки должно рассматриваться как первичное по отношению к славянскому. О том, что древние булгары промышляли добычей и торговлей соли говорится в других разделах этой работы.

Говоря об украинской и чувашской вышивке мы не можем обойти стороной и народные костюмы, тесно с вышивкою связанные. Специалисты понимают, насколько национальный костюм отражает национальное своеобразие народов:

«Традиционный костюм, его происхождение и эволюция, формирование локальных и национальных признаков, практический опыт подчеркивают специфику конкретного этноса и являются важным историческим источником, который отображает материальную, духовную и художественную сферы культуры народа» (Ніколаєва Тамара, 2005. 11)

Однако локальные особенности народного костюма могут быть настолько выразительными, что по ним можно определять местность носителя определенного типа одежды, поэтому находить общие элементы в национальном костюме очень сложно и в немалой степени также и потому, что в отличие от символики форма и покрой одежды очень зависимы от внешних влияний, не только в смысле приспособления к новым природным условиям, но и от общего прогресса в конструировании одежды и, конечно же, от моды. К тому же специалисты, описывая народные костюмы, стараются показать их во всем многообразии, не выделяют общие черты с одеждой соседних народов и не отмечают наиболее типичные признаки. Примером такого отношения может быть очень интересная книга «Крестьянская одежда населения Европейской России», в которой, в частности есть статья об одежде народов Поволжья и Приуралья (Белицер В.И., 1971, 290 и далее). Другой особенностью публикаций о национальных костюмов народов СССР была их глубокая заидеологизованность. Например, стараясь показать общность костюмов русских и украинских женщин автор выделяет такую их общую черту как поясная (набедренная) одежда, приводя в качестве примера русскую паневу и украинскую плахту, в которых в действительности ничего общего, кроме того, что оба предмета носились на бедрах, нет (Калашникова Н.М. 1986, 255). Видимо считалось, что существование какой-либо разницы в одежде украинцев и русских вызывает сомнение в общности происхождения этих народов.

Конечно, можно найти в народной одежде чувашей и украинцев общие детали в комплексности (разные компоненты одежды, носимые одновременно), в покрое (например, туникообразная форма рубашек), в использовании поясной одежды (передников и их различных модификаций), безрукавных курток, но и туникообразный покрой, и поясная одежда встречаются у многих народов, в том числе и у соседей чувашей – марийцев и мордвы. Такая общность может развиваться на одной древней исторической основе. Скажем, распространение туникообразного покроя связывается с кочевыми скифами, имевшими контакт с предками многих современных народов. Характерная женская поясная одежда чувашей (сара), состоящая из двух сшитых до половины кусков ткани (Архангельский Д.И. 1925, 23), и подобная им украинская (плахта, запаска и др.) известна уже во времена Киевской Руси (Камінська Н.М., Нікуленко С.І. 2004).

Очевидно, более перспективно искать общность не в нательной одежде, которая более всего поддается изменениям, а в мелких деталях. И тут же мы можем найти общность между чувашами и украинцами в ношении широкого пояса из плотной ткани с вытканным узором и бахромой на концах (см. рисунки ниже).



^ Тканые мужские пояса (слева чувашский, справа – украинский).

У чувашских мужчин встречается головной убор приблизительно такой же, как и у их предков скифов – в форме колпака. Есть свидетельства, что такую же шапку в виде продолговатого конуса носили гуцулы еще довольно недавно. Это было зафиксировано на Гуцульщине неоднократно – в описании Бальтазаром Гакетом (немецкий этнограф, посвятивший много лет изучению жизни и быта гуцулов в XVIII ст. – В.С.), И. Вагилевичем (40-е годы XIX ст.) и в эскизе художника Ю. Глоговского (начало XIX ст.) Считается, что покрой конусообразной шапки – старинный и по форме напоминает плетеные в XI ст. клобуки и ей дается такое объяснение:

"Выкроить и пошить конусообразную шапку намного проще, чем шапку из овчины со сферическим верхом, для которой уже нужна соответствующая деревянная форма. Поэтому можем сказать, что срисованная Ю. Глоговским гуцульская шапка отличается архаическими чертами" (Крвавич Д.П., Стельмащук Г.Г., 1988, 222)



Гуцул 19-го ст. и современный чуваш в похожих шапках

Примечательно, что чувашский народный костюм отличается от украинского не более, чем отличаются костюмы разных этнографических групп украинцев и, имея определенное сходство с украинским, в значительной степени отличается от образцов одежды своих близких соседей – татар, марийцев, мордвы-эрзя. Женская одежда южных соседей чувашей мордвы эрзя и мокша отличается более скромной вышивкой, но большим количеством украшений и использованием для украшения разноцветных лент, чего нет в чувашском костюме. Чувашский национальный костюм совершенно не похож также и на русский, и на татарский, но имеет отдаленное сходство с марийским, что может быть объяснено взаимными культурными влияниями соседних народов, которые прослеживаются также и в музыке.

Если же сравнивать украинский национальный костюм, то он, понятно, имеет сходство с костюмами других славянских народов, но не имеет ничего общего с костюмами неславянских народов за исключением чувашского. Последнее для нас важно, кроме всего прочего, для решения проблемы этнической принадлежности скифов. Распространенное мнение об осетинах как об их потомках не находит никакого подтверждения и при сравнении осетинского национального костюма с чувашским и украинским. Это совершенно иной стиль и другая техника, не имеющие ничего общего ни с чувашскими, ни украинскими образцами. Если бы осетины были потомками скифов, то какое-то сходство украинской и осетинской вышивок должно было бы иметь место.

Сравнение национальных вышивок и костюмов некоторых народов Восточной Европы в иллюстрациях.

Кроме художественной вышивки, среди чувашей очень распространена резьба по дереву, в чем они близки к карпатским украинцам, а памятники материальной культуры свидетельствуют, что у волжских булгар плотничное и столярные ремесла находились на очень высоком уровне. Деревянные церкви в Карпатах, украшенные богатой резьбой, также построены с большим мастерством и относятся к культурно-историческим памятникам Украины. Резьба по дереву обычно хорошо представляет традиционный национальный орнамент, поэтому поиск сходных мотивов в чувашском и карпатоукраинском орнаментах мог бы обогатить наши знания о булгарских корнях в народной культуре украинцев. Пока же можно сказать, что чуваши и гуцулы широко практикуют довольно схожие крестообразные квадратные формы орнамента. (Архангельский Д.И. 1925, Курилич Михайло. 2001).

Сходные мотивы в прямом и переносном смысле слова можно поискать также и в музыкальном фольклоре украинцев и чувашей, конкретно в возможном подобии украинских «коломыек» и чувашских народных песен. Заметим, что в основе коломыек лежит ритм быстрого танца, сопровождаемого пением, выкриками и топотом ног. Они имеют определенное внешнее сходство с русскими частушками, но по мнению специалистов «нет никаких оснований считать, что частушка и коломыйка находятся в какой либо генетической связи» (Гошовский В, 1971, 178). Поиски подобия коломыек в чувашских песнях усложняются тем, что в теории музыки все еще не найдены формальные признаки, которые могли бы помочь нахождению общности в музыкальном творчестве разных народов и, в частности схожести мелодий. Причина лежит в сложности исследования народной музыки и именно в установления особенностей ее ладобразования, на котором можно построить сравнение мелодий народных песен. Предоставим слово специалистам:

«Следует честно признаться в том, что на сегодня проблема ладообразования остается нерешенной. Нерешенной потому, что – с нашей точки зрения – неоднократно оказывалась методологически ошибочной сама постановка вопроса» (Рубцов Ф.А. 1973, 80).

«^ Мелодия – одно из важнейших музыкальных явлений. Однако учение о мелодии значительно менее разработано, чем многие другие разделы музыкальной теории» (Папуш М. 1973, 135).

Со времени написания этих строк прошло несколько десятилетий, но ситуация в корне не изменилась. Создается впечатление, что после первых попыток найти закономерности ладообразования музыковеды осознали всю сложность проблемы и теперь просто не берутся ее кардинально решать. Слова известного теоретика о том, что «музыкальная фольклористика не располагает системой знаний, а представляет сумму наблюдений» (Рубцов Ф.А. 1963, 10), остаются во многом такими же актуальными, как и в начале прошлого столетия, когда музыковеды смелее, чем теперь, брались за исследования музыкального фольклора, больше полагаясь на собственное субъективное восприятие народных мелодий, несмотря на понимание ненадежности интуитивных умозаключений.

Тем не менее, мы можем проследить определенный прогресс в музыковедении на примере сравнения карпатоукраинской и венгерской музыки, что, как будет показано ниже, имеет отношение и к нашей теме.

В 30-х годах прошлого столетия венгерский композитор и музыковед Бела Барток обратил внимание на следующий факт:
«Для западноукраинской народной танцевальной музыки наиболее характерна так называемая коломыйка… Так называемые чабанские (пастушьи) песни венгерского материала сопоставляются украинским коломыйкам и являются их более или менее измененными формами. В венгерском фольклоре существует приблизительно 30 групп вариантов этих песен. По сравнению со всем музыкальным материалом это довольно малое количество, так что влияние украинской коломыйки нельзя считать значительным» (Бела Барток, 1966, 27).

При этом Бела Барток, основываясь на анализе собраний украинских песен Ф. Колессы, отмечает заимствование как украинцами, так и словаками достаточно большого количества нововенгрских песен. Он дает несколько объяснений этому факту, среди которых «некоторое предрасположение, душевное родство между жителями венгерских сел, с одной стороны, и, с другой стороны, – словацких и украинских» (Бела Барток, 1966, 29). Этот факт контрастирует с тем, что не было никакой связи между венгерской и немецкой (австрийской) музыкой, при том, что влияние немецкой музыки на чешскую и особенно словацкую было очень велико. Путь развития венгерской музыки Бела Барток интуитивно определял так:

Украинская коломыйка → венгерская чабанская песня → рекрутская музыка → нововенгерская народная песня (^ Бела Барток, 1966, 29).

Как видим, Барток особую роль отводил рекрутской музыке, что выглядит несколько странно, но может иметь свое объяснение в том, что в многонациональном австро-венгерском государстве во время службы в армии происходил интенсивный культурный обмен между солдатами разных национальностей. И тут особенно важно отметить, что украинцы и словаки заимствовали только нововенгерскую музыку, чему украинский музыковед дает, соглашаясь с Бартоком, такое объяснение:

«Для усвоения старинного пентатонического венгерского стиля ни украинцы, ни словаки не имели, очевидно, соответствующей основы, тех «встречных волн», которые бы содействовали его адаптации» (Правдюк, 1982, 78).

Тут постепенно приближаемся к теме сравнения украинской и чувашской музыкальной фольклористики. Дело в том, что венгерская народная музыка, как и музыка многих финно-угорских и тюркских народов от Волги до Китая построена на пентатонике, т. е. на диатонической гамме, включающей пять основных тонов, в то время как в музыке европейских народов таких тонов было семь. Таким образом, уже имеется один основной признак, который объединяет чувашскую и венгерскую музыку, но можно предполагать, что пентатоника когда-то была свойственна также и украинской музыке. Наблюдение Белы Бартока со временем уточнил другой известный венгерский композитор и музыковед 20-го ст. Золтан Кодай. Первоначально он обратил внимание на поразительный и неожиданный факт глубокого сходства определенного пласта венгерской народной музыки с песенным материалом марийцев и чувашей, в доказательство чего приводит нотные записи венгерских, марийских и чувашских песен (Кодай Золтан, 1961). При этом он отмечает в одном месте, что чувашский вариант одной из исследуемых мелодий более архаичен, чем марийский и венгерский при том, что определенные мелодические окончания преобладают в чувашском материале (Кодай Золтан, 1961, 49). И именно чувашский вариант позволил предположить наличие пентатоники в венгерской мелодии. Исходя из результатов проведенных исследований венгерский композитор делает следующий вывод:

«Уже сегодня можно высказать предположение, что формы венгерской народной музыки, совпадающие с марийским и чувашским материалом, являются, по всей вероятности, наследием того влияния булгар, которому венгерский язык обязан примерно двумстам заимствованных слов» (Кодай Золтан, 1961, 61).

Однако, это еще не все. Золтан Кодай нашел также подобие между украинскими коломыйками и марийскими народными песнями через посредство венгерских «чабанских песен», которые он более точно называет «песнями свинопасов»:

«Новейшие марийские материалы предлагают тем временем новую отправную точку для решения вопроса о форме 'венгерских коломыек’ . До сих пор мы вместе с Бартоком считали, что венгерский тип «танца свинопаса»… произошел от распространенной на Карпатской Украине формы коломыек. В марийском материале встречаются однако в большом количестве примеры как для более мелких (карпатоукраинских), так и для более крупных (венгерских) форм этого типа» (Кодай Золтан, 1961, 94).

Дальнейший анализ мелодий трех указанных народов приводит Золтана Кодая к выводу о несостоятельности сделанного ранее предположения о том, «что карпатоукраинский пример представляет собой оригинал, а венгерский – заимствованную форму» (Кодай Золтан, 1961, 94). Не вдаваясь в тонкости анализа музыковеда, мы можем только со вниманием отнестись к его словам о том, что украинская мелодия является «поблекшим отражением венгерской песни». О подобии анализируемых мелодий к чувашским З. Кодай не говорит ни слова, однако в одном из мест своей работы сетует, что большая часть чувашской музыки все еще не изучена, хотя, как уже указывалось, часто приводит примеры подобия чувашской и марийской народной музыки. Принимая во внимание то, что венгры на своей прародине были соседями марийцев в очень давнее время и то, что в музыке других угро-финских народов никакого подобия венгерской музыке не было найдено, можно предполагать, что марийцы, точно так же как и венгры, в какое-то время заимствовали мелодии из одного источника – от древних булгар. Как мы видим, затронутая проблема очень сложная и требует масштабных исследований, что понимал и Золтан Кодаи:

«Для решения этого вопроса нужно было бы, с одной стороны, обстоятельно исследовать всю инструментальную и вокальную народную музыку восточной Европы, с другой стороны, выяснить возможность карпатоукраинско-марийских соприкосновений. Естественно также и в дальнейшем предполагать карпатоукраинское происхождение мелодий другого типа – не образующих квинтовую структуру и имеющих слоговое строение» (Кодай Золтан, 1961, 95).

Вывод Золтана Кодая постарался опровергнуть украинский музыковед Володимир Гошовский, которой очень много занимался народной музыкой и на основании своих исследований написал солидную монографию «У истоков народной музыки славян». О коломыйке же он писал следующее:

«Коломыйки являются результатом специфического 'коломыечного' музыкально-поэтического мышления народа, они бытует там, где живет носитель этого мышления и вместе с ним мигрируют. Коломыйки как определенный стиль не заимствуются» (Гошовский В., 1971, 163).

То, что коломыйка не стала общеукраинским достоянием, т.е. не была заимствована основной массой украинцев, а характерна лишь для жителей карпатского региона может, действительно, соответствовать отдельной специфической духовной общности карпатских украинцев (гуцулов, бойков и лемков). Вспомним, что Барток говорил о каком-то душевном родстве жителей украинских (карпатоукраинских), словацких и венгерских сел. Однако Гошовский, очевидно, такую общность отрицал, поэтому и нашел свое собственное объяснение элементам сходства между коломыйкой и венгерской «песней свинопаса». Его выводы коротко сформулировал другой украинский музыковед:

«он (Гошовский – В.С.) уточнил мысль Б.Бартока о влиянии закарпатской коломыйки на нововенгерскую песню и выяснил, что причиной этого влияния стали не единичные песни свинопасов, носители которых были в основном закарпатского происхождения, а массовое переселение крестьян из Закарпатья в Венгрию, после поражения восстания под руководством Ракоци» (Мадяр-Новак Віра, 2006, 123).

Такое объяснение заслуживает внимания, но не проясняет причину подобия коломыек и марийских песен. Принимая во внимание присутствие древних булгар в Карпатах, о чем свидетельствуют многочисленные карпатские топонимы, можно предполагать, что в формировании народной культуры современного населения Украинских Карпат приняли участие древние булгары, которые остались в этих местах после ухода основной массы их сородичей в степи Украины. Несмотря на то, что карпатские украинцы в дальнейшем подверглись определенному культурному влиянию мигрантов из Молдавы и Валахии, они сохранили до сих пор булгарское музыкальное наследство. Марийцы же позаимствовали булгарские напевы уже позднее, когда еще одна часть булгар переселилась из Приазовья в Поволжье.

В подтверждение сделанного предположения можно найти и другие факты, хотя они тоже требуют целенаправленного анализа специалистов. Например, так же, как и украинцы, чуваши предпочитают хоровое, многоголосое а не сольное пение, чем они отличаются от родственных тюркских и соседних финно-угорских народов, для которых характерна, по утверждению специалистов, сольная одноголосая монодия (Правдюк О.А. 1982, 76). Можно отметить также, что в мужских чувашских танцах, так же, как и в украинских, есть такие общие элементы как прыжки и приседания.

© Валентин Стецюк.





Похожие:

Введение в курс исследования предысторических этногенетических процессов в Восточной Европе и Азии Культурный субстрат iconВведение в курс исследования предысторических этногенетических процессов...
От фракийского языка сохранилось мало данных, и еще меньше известно о его диалектах. Точно так же мы мало знаем и о языке скифов....
Введение в курс исследования предысторических этногенетических процессов в Восточной Европе и Азии Культурный субстрат iconВведение в курс исследования предысторических этногенетических процессов...
Однако довольно много данных была взято из этимологического словаря языка коми (А. Лыткин В. И., Гуляев И. С., 1970)
Введение в курс исследования предысторических этногенетических процессов в Восточной Европе и Азии Культурный субстрат iconВведение в курс исследования предысторических этногенетических процессов...
Центральную и Северную Европу (Там же, 44). Анализ германских языков графоаналитическим методом приводит нас к совершенно иным другие...
Введение в курс исследования предысторических этногенетических процессов в Восточной Европе и Азии Культурный субстрат iconВведение в курс исследования предысторических этногенетических процессов...
Пулемецкого озера. Булгарское происхождение могут иметь названия волынских сел Самары (чув самăр "жирный), Цеперив (чув чипер "красивый")...
Введение в курс исследования предысторических этногенетических процессов в Восточной Европе и Азии Культурный субстрат iconВведение в курс исследования предысторических этногенетических процессов...
Рис. 49. Последняя не имела большого влияния на культурный процесс предскифского периода на Украине, киммерийская представлена незначительным...
Введение в курс исследования предысторических этногенетических процессов в Восточной Европе и Азии Культурный субстрат iconВведение в курс исследования предысторических этногенетических процессов...
Составлен на базе данных Ладислава Згусты, В. В. Латышева, Т. Н. Книпович, обработанных и дополненных В. И. Абаевым, В. П. Петровым,...
Введение в курс исследования предысторических этногенетических процессов в Восточной Европе и Азии Культурный субстрат iconВведение в курс исследования предысторических этногенетических процессов...
Ение германских и балтийских языков произошло, без сомнения, ранее разделения славянских. Для решения вопроса места и времени разделения...
Введение в курс исследования предысторических этногенетических процессов в Восточной Европе и Азии Культурный субстрат iconВведение в курс исследования предысторических этногенетических процессов...
Определенное значение могли также иметь адаптивные свойства светлой пигментации в условиях пониженной инсоляции (Алексеев В. П.,...
Введение в курс исследования предысторических этногенетических процессов в Восточной Европе и Азии Культурный субстрат iconВведение в курс исследования предысторических этногенетических процессов...
Понятно, что при таких условиях наши выводы могут быть только гипотетическими с неизвестной степенью достоверности
Введение в курс исследования предысторических этногенетических процессов в Восточной Европе и Азии Культурный субстрат iconВведение в курс исследования предысторических этногенетических процессов...
Волги и Кавказа до нижнего Дуная. Украинские специалисты разделяют катакомбное историческое сообщество на культуры
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
pochit.ru
Главная страница