Доклад Хрущева




НазваниеДоклад Хрущева
страница1/25
Дата публикации04.04.2013
Размер4.07 Mb.
ТипДоклад
pochit.ru > История > Доклад
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   25

ОДИН ПОЛИТИЧЕСКИЙ ПРОЦЕСС

§1. Три основания моего ареста



Доклад Хрущева, изданный нами; показания Ефима Рохлина; революция в Венгрии в 1956; моя переписка с депутатами; Борис Вайль, Владимир Вишняков, Кобе Кобидзе и Костя Данилов; стихи Ольги Берггольц 1940 года
В марте 1957 года1 я был арестован по обвинению в преступной деятельности, предусмотренной статьями 58 (10-11) УК РСФСР; в ныне действующем кодексе это ст.70 и 72 с некоторыми разночтениями2. Юридические основания, приведшие к моему аресту, и деятельность, послужившую основой для этого ареста, можно разбить на три группы. В этом параграфе я буду говорить исключительно о юридической стороне; мотивы и подробности излагаются далее.

Первое. Еще в марте 1956 года мы перепечатали - раздобыли разными путями и отпечатали на машинке в большом числе экземпляров - доклад Н.С.Хрущева на XX съезде о культе личности Сталина, речь идет о докладе на закрытом заседании съезда, текст см. в §12 гл.4. Мы снабдили текст моим послесловием, называвшимся "ПО ПОВОДУ РЕЧИ ХРУЩЕВА", и примечаниями к тексту - подстрочными. Я не главный автор этих примечаний. Если мне в них что и принадлежит, то это - инициатива их составления, безотлагательность их написания и связанное с этим некоторое ухудшение их научности, а также придание им полемической заостренности и местами безответственности суждений. Поскольку примечания нам не инкриминировались, а сам автор примечаний согласен, чтобы я назвал его имя, да оно и называлось им в процессе следствия - автором их был мой друг Эрнст Семенович Орловский. Отпечатанный текст - примерно 30 страниц - мы продавали потом по "себестоимости", т.е. из расчета, сколько стоит перепечатка на машинке. Кстати, этот принцип - продажа самиздатных произведений по стоимости перепечатки - и в последующие времена казался мне реалистичным и весьма правильным.

Так вот, первый провал относился к маю 1956 года. На праздники к нам в Ленинград приезжал мой старый приятель Фимка (Ефим) Рохлин, который работал в Медвежьегорске (по распределению). Он застал нас в разгаре работы по перепечатке. Купил у нас экземпляр. Напоминаю, что потом он выражал свое неудовольствие, граничащее с возмущением (не мне, а Володе Фролову), на предмет моей коммерческой жилки, что я потребовал с него 10 рублей (в нынешних деньгах - один рубль) за этот экземпляр. Вспоминаю еще одного тогдашнего знакомого (Юру Волкова), который в шестидесятые годы не раз поминал с ехидством, что ЭТОТ экземпляр принадлежит ему лично, ибо он за него денежки платил. Кстати, этот последний экземпляр остался неразысканным органами, и, как я понял после освобождения, с него за время моего заключения делались копии, которые сейчас где-то гуляют. Впрочем, это не единственный экземпляр, уцелевший от органов. Вернемся к Рохлину. Свой экземпляр он увез к себе. Там, в Медвежьегорске (Карело-Финская АССР), он разумеется, давал его читать то тому, то иному. Сослуживец дал сослуживцу, тот дал начальнику, а начальник, прочтя - в Комитет госбезопасности3. Насколько мне известно, этот экземпляр в непродолжительное время лег на стол к одному из членов Карело-Финского ЦК. Надо уточнить только, что он был без моего послесловия (кажется, его мы не успели допечатать до отъезда Рохлина; он-то прочитал послесловие в оригинале, а я обещал ему прислать с оказией недостающий "хвост"), но с примечаниями, расположенными подстрочно. Говорят, чекист весьма похвально высказался о примечаниях.

Сразу же Рохлин позвонил мне. Точнее, не мне, а Фролову. Некоторые считают, будто в таких случаях ни в коем случае нельзя прибегать к помощи телефона. Я не разделял этой точки зрения. Надо различать два вида телефонных сообщений в случае провала. Если бы он позвонил мне, говоря: "Тот текст, который я брал у тебя, у меня изъяли в КГБ", то это было бы чистой воды идиотством. Но если бы он вообще не известил меня о провале, это было бы глупостью. Он лишил бы меня той информации, которой ГБ уже обладало. Сведения о провалах, арестах, обысках надо сообщать сразу, молниеносно. Он это и сделал. Он позвонил Володе, рассказал второпях, приемлемых для ГБ, что у него, Фимки, забрали, да, одну очень интересную бумагу, которую он купил в Ленинграде у случайного встречного у Дома Книги; что теперь это грозит ему вызовом в ГБ; что он очень беспокоится и просит почаще поддерживать с ним связь - как бы не стряслось чего плохого с ним. Как видите, задача передать информацию была решена им прямо-таки гениально. Такой разговор не давал ни малейших оснований даже самому подозрительному сыщику заподозрить собеседника Рохлина, а и тем менее - меня. В самом деле, человек, которому грозит неприятность со стороны ГБ, делится опасениями со своим старым приятелем, который, как явствует из телефонного разговора, вообще-то впервые слышит о каких-то там бумагах. Приятель же этот в тот же день позвонил моей жене Ире Вербловской, сказал, что давно не виделся с нею и хотел бы поболтать за жизнь. В тот день он звонил еще по десяткам разных номеров, ей звонил не первой, да и начала разговор по телефону его жена Ира Тимезенко, а он подключился попозже. Встретившись, он информировал ее о случившемся и договорился о встрече со мною в ближайшие дни. Неподалеку от моего института (я тогда работал ассистентом в Технологическом институте пищевой промышленности; он помещался у Дома культуры им.Капранова на тогдашнем проспекте Сталина - он же Забалканский, Международный, Интернациональный, Московский проспект - а позже, уже после моего ареста, был переведен из Ленинграда в Воронеж) вечерком мы с ним встретились. Из-за этого пришлось скомкать мой день рождения (16 мая), большинству гостей я отменил приглашение, рано закончил празднование к изумлению моей матери. Он полностью пересказал мне содержание звонка Фимки, и мы с ним обсудили, какие меры следует принять.

Позднее мне стало известно, что в это время - с апреля по ноябрь 1956 года - действовал какой-то Указ Президиума Верховного Совета СССР о том, чтобы не привлекать к ответственности по ст.58 (10). Точнее, мне рассказывали об этом указе обычно осведомленные люди, а текста его я не читал. Стало быть, наши страхи были в известном смысле напрасными: арест нам не мог грозить. Но поскольку указ сам никогда не был опубликован, страхи наши были по крайней мере обоснованными. Как бы там ни было, мы (я и Ира Вербловская) убрали все экземпляры речи Хрущева из дому - тогда мы жили уже в ее комнате на Мичуринской улице, что подле мечети, - приостановили размножение их, сменили пишущую машинку в доме (для напечатания речи я специально брал машинку, на которой не печатал ничего другого) и собрали ряд бумаг, которые, по моему мнению, не следовало показывать посторонним глазам, в чемодан (бумаги были, главным образом, с той квартиры, где я жил с матерью и был прописан - на Серпуховской улице, что у Технологического). Чемодан же мы отнесли одной знакомой Иры - Доре (Долли, Длойре) Ильиничне Левиной; это мать Жени Грузова. Она в свое время, в начале тридцатых годов, попадала на непродолжительное время в тюрьмы ОГПУ и на допросы к подчиненным Ягоды4. Тамошние впечатления оказались столь сильны, что она была готова помочь любому человеку, который боролся с ГБ или с которым боролась ГБ. Она очень остроумно запрятала экземпляры речи Хрущева (теперь я понимаю, что ей помог ее прошлый тюремный опыт), в чемодан, не содержащий, с моей точки зрения, особо криминального, поставила в комнате.

Это - первый раз, когда они напали на след нашей деятельности. Тогда все происшедшее осталось без последствий. Позже они и это припомнили: за два месяца до ареста - 20 января 1957 года - этот экземпляр был приобщен к моему следственному делу.

Следует добавить, пожалуй, что когда Рохлина вызвали в Карельское ГБ, то он дал там показания (впрочем, юридически, наверное, его рассказ там нельзя считать ПОКАЗАНИЕМ и заданные ему вопросы - ДОПРОСОМ: ведь дело не было возбуждено; именно поэтому, как я понимаю, позже ему его ложь не инкриминировалась как лжесвидетельство) в стиле своего телефонного звонка: купил у неизвестного у Дома Книги. Неизвестный - высокого роста, в зеленой шляпе. Других примет не помнит. Его отпустили с миром, и даже по службе никаких неприятностей у него не возникло.

Любопытная подробность, которая годилась бы в мелодраму. Впрочем, автора упрекнули бы в натяжке, подгонке случайностей. В то же время, весной 1956 года один мой университетский приятель, сокурсник, Юра Волков тоже ненароком помог ГБ. Случилось это так. Вскоре после XX съезда мы с ним много беседовали на политические темы. На него произвела впечатление цельность, убежденность и страстность моей позиции, которую вкратце (подробнее я говорю об этом в §2, а также в гл.4, §§1 и 11) можно описать как полное недоверие тогдашнему ЦК, состоявшему из выучеников Сталина; я требовал, чтобы народу была возвращена власть в своей стране, отнятая у него Сталиным и его приспешниками. Волков не соглашался со мной ни в критических загибах, ни в позитивных требованиях, но относился к моему мнению с интересом; обычно мы беседовали втроем с еще одним рабочим, Николаем Мамонтовым, весьма интеллигентным. Жена Волкова Зина однажды пригласила на чашку чаю и рюмку водки к себе свою сослуживицу (обе работали в школе). Та пришла с мужем. Волков, когда разговор за столом коснулся Сталина (а кто весной 1956 года не говорил о нем?), рассказал, что у него есть интересный приятель - Револьт Пименов - который думает то-то и то-то. Собеседник же его оказался - не отрекомендовавшись в том - капитаном госбезопасности Юрой Меньшаковым5. Об этой беседе он сам напомнил Волкову, когда уже в форме ГБ приехал делать обыск в доме Волкова примерно через год (обыск был напрасным, ибо у Волкова ничего найдено не было). Меньшаков и мне похвалялся: "Мы о Вас знали еще в мае 1956-го от Ваших же приятелей. Например, от Волкова". Разговор этот также остался без последствий, если не считать того, что Меньшаков поставил себе "галочку": есть-де такой "интересный человек". Вообще позже выяснилось, что, не подозревая того, я был знаком и с другими штатными сотрудниками ГБ. Например, со старшим лейтенантом Валерием Александровичем Кривошеиным мы вместе были на одной комсомольской стройке, куда выезжал году в 1950-1951-м наш университет. Он также входил в следственную группу по моему делу и поведал, что обратил на меня внимание именно тогда. Каюсь, я его там и не заметил, хотя он высокого роста - и он позднее подписывал обвинительное заключение (§17).

Второе. Венгрия. "Венгрия" - это слово стало как бы условным кодом, кратким названием целой серии событий. Я не собираюсь здесь излагать события тех дней и тем более не пытаюсь "правильно" их оценить. Ведь для понимания последующего важно, существенна в моей судьбе не та или иная "правильная" оценка этих событий, даже не то, что случилось "на самом деле", а мое ТОГДАШНЕЕ ВОСПРИЯТИЕ этих событий, комплекс тех сведений, которые мне были известны ТОГДА, а не потом. Я хочу воспроизвести свои мысли того периода, даже если не разделяю сейчас их и даже если факты были иными, чем мне они представлялись осенью-зимой 1956 года.

20 октября 1956 года в Польше произошли некоторые события, которые можно было назвать революцией, которые сами поляки назвали "Наш Назъдерник" (Октябрь) и которые состояли в том, что сменилось польское правительство (у власти по требованию снизу стал Гомулка, посаженный еще в 1949 году, но в отличие от Райка, Костова, Сланского и Дзодзе не расстрелянный), после чего советские танки, уже двигавшиеся к Варшаве, остановились в результате ряда демаршей, предпринятых этим правительством6. Вскоре после этого в Польше резко снизилась общественная жизнь и прекратились преследования за критику правительства.

23 октября в Будапеште состоялась трехсоттысячная демонстрация перед зданием Парламента. Эта демонстрация происходила под впечатлением польских событий. Лозунги ее были довольно невинны: все - за социализм. Насколько они были невинны, видно хотя бы из того, что все главные 10 пунктов требований вошли через некоторое время в программу правительства Яноша Кадара7. В частности, я помню, что один из лозунгов касался системы школьных оценок. В Венгрии сложилась традиционная национальная система отметок, отличная от русской. Не помню, то ли она была 12-балльной, то ли там единица означала высший балл, двойка - уже хуже, а пятерка соответствовала нашей двойке. Как бы то ни было, году в 1949 эту национальную систему отметок всюду в обязательном порядке заменили нашей пятибальной. Так вот, демонстранты-студенты требовали возврата к национальной системе отметок. Но тогдашний генеральный секретарь венгерской компартии (официально - Венгерской Партии Трудящихся, ВПТ) Эрне Гере и в этом провидел происки американской разведки и потаенное желание реставрации капитализма; он был проницательными человеком, как и многие его сослуживцы. Он обозвал демонстрацию "фашистской чернью". В ответ Будапешт покрылся баррикадами, раздались требования отставки Гере. В отличие от Варшавы советские войска находились в самом Будапеште. По приглашению Гере они выступали "на подавление фашистского мятежа". Кстати, среди советских военнослужащих в Ленинграде распространялись единообразные слухи, якобы "контрреволюция" в Венгрии началась с массовой резни советских солдат ночью. Я специально проверял тогда же эти слухи и не нашел никаких подтверждающих фактов. Разумеется, рядовые солдаты Советской Армии МОГЛИ воспринимать события как фашистский мятеж: для них восстание могло выглядеть продолжением полугодового штурма Будапешта в 1944-1945 годов, когда нилашисты, арестовав Хорти, до последнего человека отстаивали город от Красной Армии. Ведь в годы войны Венгрия была противником СССР, причем особенно сильно сопротивлявшимся на последнем этапе, под властью фашиста Салаши. Когда советские войска вмешались, венгерская армия и полиция выступили в поддержку демонстрантов (а кое-где сохраняли нейтралитет, отказываясь подчиняться требованиям правительства, но и не выступая против него). Не было частей венгерской армии, которые бы выступили против восставших. На стороне правительства Гере - Хегедюша, не считая советских войск, были только войска госбезопасности, которые - надо отдать им должное - отчаянно дрались и не сдавались даже того, когда ПРАВИТЕЛЬСТВО отдало им приказ о сдаче. Сил же, чтобы оборонять другие "узловые пункты" вроде радио, вокзалов, и т.п., у правительства Гере - Хегедюша не было. Советских войск в городе было мало.

В советских газетах 24 октября были опубликованы сообщения "о провале антинародной авантюры в Будапеште". За два дня до того в "Правде" была помещена статья о польских националистах, об угрозе завоеваниям социализма в Польше и т.п. Статья была за подписью "нашего собственного корреспондента" и называлась "Антисоциалистические высказывания на страницах польской печати". В ответ на это я послал в "Правду" письмо, названное "антидемократические высказывания на страницах советской печати", где в очень возвышенных, патетических тонах заявлял примерно следующее (копии у меня не сохранилось, но это письмо приобщено к моему следственному делу, которое должны "хранить вечно"; оно мне не инкриминировалось): Ленин был за полную свободу, Ленин полемизировал без угроз танками и штыками, Ленин был за право наций на самоопределение. Поэтому я возмущаюсь писаниями "гражданина собственного корреспондента" и тем, что в "Правде" помещена статья, явно угрожающая польскому народу, если он не будет поступать так-то и так-то. Разумеется, я отдавал себе отчет в том, что большая статья, примерно на четверть листа, в "Правде" за подписью "собственный корреспондент" является редакционной, и речь выражает мнение ЦК (причем по каким-то причинам ЦК не желает официально выразить это мнение). Следовательно, я сознавал, что выступаю против ЦК и советского правительства в этом вопросе. Но выступал я, противопоставляя заявления Ленина нынешней, неверной, по моему мнению, практике правительства. Но явно я говорил не о правительстве и ЦК, а лишь о "гражданине собственном корреспонденте", которого всячески изничтожил в письме. Копию я направил в "Комсомольскую правду" и журнал "Вопросы истории". 7 декабря "Правда", а 26 декабря "Комсомольская правда" переслала эти письма в КГБ. Журнал "Вопросы истории" вернул мне его с выражением "благодарности за сообщение своего мнения по данному вопросу" (на типографском бланке).

Не помню точно, на какой день после событий в Венгрии премьер-министр Хегедюш и генсек Гере подали в отставку и эти посты заняли соответственно Имре Надь и Янош Кадар. Юридически это было оформлено как решение ЦК и Президиума Государственного Собрания (парламента). Имре Надь, подобно Гомулке, в тот момент являлся воплощением народных требований. Надь, будучи в июне 1953 года назначен премьер-министром, он провел целый ряд мер, облегчивших народу жизнь, и в 1955 году был исключен из партии (генсеком все время до XX съезда оставался Матиас Ракоши). Восстановлен Имре Надь был только в октябре 1956 года, когда политическая жизнь активизировалась (клуб имени Петефи, похороны реабилитированного праха Райка и др.). С его именем связывали надежду на подлинную демократизацию общественной жизни, на построение настоящего, не ракошиевского социализма и - многие - на достижение национальной самостоятельности Венгрией. Так вот, "с корабля на бал", числа 24-25-го Имре Надь стал премьер-министром. Советские газеты каждый день уведомляли о "полном крахе контрреволюции", впрочем, иногда проговариваясь, что правительство предоставляет восставшим одну за другой отсрочки для "окончательной капитуляции". Парой недель позже я выяснил, что в это время силы повстанцев росли и росли, а Янош Кадар в эти дни публично выступил с речью, в которой указал на лояльность, законность требований повстанцев. Тогда я этого не знал. Дело в том, что по принципиальным соображениям я в то время не слушал иностранного радио (да его и глушили), а все свои сведения черпал исключительно из газет стран социалистического лагеря - польских, югославских и (в меньшей степени за трудностью языка) венгерских, а также из анализа советской прессы. Попутно замечу, что внимательный анализ советской прессы позволял почти всегда составить совершенно правильное представление о событиях, как бы на первый взгляд ни казалось противоположное.

Числа 28-29-го8, не помню точно, но скорее 28-го, я разослал ряд писем депутатам Верховного Совета СССР примерно следующего содержания (копии у меня не сохранились, но в следственном деле копий много):
Уважаемый товарищ депутат такой-то! До сих пор в нашей печати правительство, опирающееся на иностранные штыки, называлось марионеточным правительством, а сами эти иностранные штыки назывались штыками интервентов. Сейчас в Венгрии правительство опирается на советские штыки, как видно даже из советских сообщений, советская армия там ведет войну против части венгерского народа. Для того, чтобы у советского народа и иностранцев не сложилось мнения, будто венгерское правительство является марионеточным, а Советский Союз интервентом, с целью сохранения престижа Советского Союза, я прошу Вас на ближайшей же сессии Верховного Совета потребовать от Советского правительства вывода советских войск из Венгрии. Кроме того, я прошу Вас потребовать принятия закона, согласно которому в дальнейшем такое использование советских войск за границей не допускалось бы без специальной санкции Верховного Совета либо Президиума Верховного Совета.
Следовала моя полная подпись и адрес. Не помню, к сожалению, полного списка адресатов, кому я направил это послание; адреса были взяты из разного рода справочников. Тут мне помогла энциклопедичность уже упоминавшегося Орловского: у него нашелся и список всех депутатов Верховного Совета, и справочники, по которым можно было установить адреса многих из них. Разумеется, я не рассылал самолично всех писем - меня бы на это не хватило. Мне помогли и напечатать написанный мною текст, и надписать адреса, и опустить конверты в ящики (в последнем, в частности, помогла Эврика Зубер-Яникун; в быту ее называли Ирой, как и мою жену). Но оригинал был написан самолично и полностью мною, и на каждом послании я собственноручно расписался. Учитывая вскрывшуюся позднее недобросовестность некоторых лиц, я не уверен, что ВСЕ те письма, которые были вручены моим помощникам, попали в почтовый ящик, а не в печку. Но часть писем все же дошла до адресатов, как видно из того, что в следственном деле имеются собственноручные заявления в ГБ о "препровождении нижеподписавшимся в органы полученного нижеподписавшимся письма антисоветского содержания"; такие письма направили 10 декабря 1956 года академики Палладин, Пишюн, Мускелишвили; между 11 и 19 декабря - писатель Бажан, а 21 декабря - академик Курчатов. В обвинительном заключении мне инкриминировалось это письмо, но суд не признал его преступным, и в приговоре оно мне не инкриминировалось. Уточню, пожалуй, что собственноручные заявления и видел лишь первых четырех, а Курчатов поручил какому-то администратору препроводить это письмо, что тот и сделал со ссылкой на указание академика Курчатова.

Эренбург получил мое письмо и никуда не пересылал. Единственно, кто мне ответил, был академик Бакулев. Он писал:
"Гражданину Пименову Р.И.

Все разъяснения по интересующему Вас вопросу Вы можете найти в письме Председателя Совета Министров СССР Н.А.Булганина Эйзенхауэру, опубликованное в газете "Правда" такого-то числа ноября месяца. Прошу подтвердить получение моего письма."
Никаких формул вежливости и даже обращения не было. Письмо было датировано, кажется, ноябрем (я его цитирую по памяти; оригинал - в следственном деле, а копия - в канцелярии Президиума Верховного Совета), но получил я его чуть ли не в конце декабря или начале января, ибо адрес я указал тот, где я прописан, Серпуховская, 2, у Загородного, тогда как фактически жил у своей жены на Петроградской стороне, уже на улице Теряева (ныне - улица травителя Булгакова и "пилатчины" Вс.Вишневского), недалеко от Карповки, и за эти бурные месяцы мне было некогда заглянуть "домой". Последний абзац его письма я понял так: Бакулев думает одно из двух: либо, что это письмо - анонимка, что такого человека быть не может, разве что сумасшедший; или же он желает проверить, не арестован ли отправитель. Именно поэтому я так досадовал, что вышла задержка с его получением. Немедленно я написал ему нечто в следующем роде:
"Уважаемый товарищ Бакулев!

Извините, что задержался с ответом. Ваше письмо я получил и им не удовлетворен. События в Венгрии могут иметь такое же роковое значение, как поведение СССР по отношению к Югославии в 1949. Я крайне удручен тем, что депутаты Верховного Совета сейчас, как и тогда, ограничиваются тем, что повторяют слова Председателя Совета Министров, тогда как по Конституции должно быть вообще наоборот - он должен выслушать их мнение и следовать их воле. Прошу Вас принять меры к опубликованию нашей с Вами переписки.

С уважением - подпись."
На это я получил ответ - снова в безличной форме.
"Нашу с Вами переписку я направил в Президиум Верховного Совета СССР. Бакулев."
Как только КГБ получил письма депутатов9 и т.п. "голос народа", в частности, бумагу на ОК ЦК КПСС от 28 декабря 1956 года, оно запросило ленинградский диспансер. Это первая бумажка, официально открывающая дело: не состою ли я на учете в диспансере. Ответ гласил: "Нет". Строго говоря, в деле нет самого запроса ГБ, а есть ответ:
"В ответ на Ваш запрос сообщаем, что гражданин Пименов Револьт Иванович на учете в психдиспансере не состоит."
Наконец, третья группа обстоятельств, которая, в общем-то, уже решила мою судьбу. Это обстоятельства, связанные с Библиотечным институтом (ныне - Институт культуры; расположен на Марсовом Поле). В деле есть два формально независимых документа, начинающих дело с этой стороны. Первый из них:
"Мы, нижеподписавшиеся, работники ленинградского почтамта, такие-то <три человека>, составили настоящий акт о том, что в результате повреждения сортировочной машины 9 числа февраля месяца 1957 года был поврежден пакет с письмами за номером таким-то. В результате адреса на ряде конвертов пришли в негодность и невозможно было установить, кому они были адресованы. Поэтому для установления адресата по содержанию писем мы вскрыли те из них, которые либо не содержали обратного адреса, либо на которых он был поврежден. <Перечисляются письма.> Из этих писем мы сочли необходимым передать Комитету госбезопасности прилагаемое письмо ввиду крайней антисоветскости его содержания. Подписи. Печать."
Речь идет о письме Бориса Вайля из Ленинграда Косте Данилову в Курск. Подробнее о Вайле и Данилове и их месте в нашей организации будет речь далее, а пока ограничусь сказанным, добавив, что Вайль был студентом первого курса Библиотечного института, с которым я интенсивно встречался, и что это письмо послужило юридической основой для выемки почтовой корреспонденции на курском почтамте на имя Данилова, что, в свою очередь, послужило основанием для ареста Данилова 24 марта и ареста Вайля 25 марта.

Второе: пространное заявление некоего Кобидзе от 20 марта 1957 года в ГБ (том дела III, лист дела I):
"Я, Кобидзе Кобе Петрович, проживающий там-то, считаю важным сообщить Комитету госбезопасности следующее. У меня есть приятель, Вишняков Владимир, студент Библиотечного института. Он неоднократно вел со мной разговоры на политические темы. Недавно он сказал, что даст мне почитать кое-что интересное. Пришел ко мне домой и оставил у меня пакет, который при мне он не разворачивал. Мы разговаривали на другие темы, а содержимое пакета он просил прочитать. Когда он ушел, я развернул пакет, прочел и увидел, что в нем содержатся исключительно антисоветские материалы и документы, поэтому я весь этот пакет передаю в госбезопасность с тем, чтобы вы приняли надлежащие меры."
Цитирую, разумеется, по памяти, отсылая за точным текстом к хранимым вечно архивам КГБ. Припоминаю, что в пакете были: "Правда о Венгрии" (см. §6), несколько стихов, в частности, Ольги Берггольц (1940):
Нет, не из книжек наших скудных -

Подобья нищенской сумы -

Узнаете о том, как трудно,

Как невозможно жили мы.

Как мы любили сильно, грубо,

Как обманулись мы любя,

Как на допросах, стиснув зубы,

Мы отрекались от себя.

Как в духоте бессонных камер

И дни и ночи напролет,

Без слез, разбитыми губами,

Шептали: "Родина", "Народ".

И находили оправданье

Жестокой матери своей,

На бесполезное страданье

Пославшей лучших сыновей.

О, дни позора и печали!

О, неужели даже мы

Тоски людской не исчерпали

В беззвездных топях Колымы?

А те, что вырвались случайно,

Осуждены еще страшней

На малодушное молчанье,

На недоверие друзей.

И бесполезно тайно плача,

Зачем-то жили мы опять,

Затем, что не могли иначе

Ни жить, ни плакать, ни дышать.

И ежедневно, ежечасно,

Трудясь, страшились мы тюрьмы -

И не было людей бесстрашней

И горделивее, чем мы!

За образ призрачный любимый,

За обманувшую навек -

Пески монгольские прошли мы

И падали на финский снег.

Но наши цепи и вериги

Она воспеть нам не дала.

И равнодушны наши книги,

И трижды лжива их хвала.

Но если скорчившись от боли,

Вы этот стих прочтете вдруг,

Как от костра в пустынном поле

Обугленный и мертвый круг.

Но если жгучего преданья

Дойдет до вас холодный дым, -

Ну, что ж! Встречайте нас молчаньем,

Как мы, встречая вас, молчим!
Это стихотворение сопровождалось моей припиской, лучше, чем что-либо иное, выражавшей нашу тогдашнюю "программу":
Мы не замкнемся в круг молчанья,

Развеем призрак давящей стены.

Пусть станет правдой, не мечтаньем,

Что мы - хозяева страны!

Заявление Кобидзе открывает дорогу длинным подробным показаниям Вишнякова от 23 марта, касающихся "антисоветской группы в Библиотечном институте, действующей под руководством Пименова и Вайля", и послуживших юридической основой для ареста меня и Бориса Вайля, произведенного одновременно между 22 и 23 часами 25 марта.

Таковы три группы фактов, приведших меня в тюрьму.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   25

Похожие:

Доклад Хрущева iconЛиберализация политического режима СССР в 1953 – 1964гг
И. В. Сталина. Июльский (1953г.) пленум ЦК кпсс. Дело Л. П. Берии. Приход к власти Н. С. Хрущева. ХХ съезд кпс. Доклад Н. С. Хрущева...
Доклад Хрущева iconТема №22
Н. С. Хрущева в экономической политике. Руководил проведением реформы сменивший Хрущева на посту Председателя Совета Министров Алексей...
Доклад Хрущева icon1. После отставки Н. С. Хрущёва Первым секретарем ЦК кпсс был избран
...
Доклад Хрущева iconИз выступления н. С. Хрущева на совещании писателей, композиторов...
Из выступления н. С. Хрущева на совещании писателей, композиторов и художников, созванном ЦК кп(б)У
Доклад Хрущева iconЭкономическая политика С. Ю. Витте. Попытка либерализации советского...
Попытка либерализации советского общества и характер реформ Н. С. Хрущева: успехи и неудачи
Доклад Хрущева iconXx съезд лист Из доклада Первого секретаря ЦК кпсс тов. Хрущева Н....
Из доклада Первого секретаря ЦК кпсс тов. Хрущева Н. С. XX съезду Коммунистической партии Советского Союза
Доклад Хрущева iconПосещение Хрущёвым выставки «Новая реальность»
Стенограмма присутствия Н. С. Хрущева на выставке художников-авангардистов в Манеже(1)
Доклад Хрущева iconС. Ю. Витте Экономический кризис 1900-1903 гг
Государство и общество в период «оттепели». Реформы Н. С. Хрущева, их противоречия и итоги
Доклад Хрущева iconЭкономическая и социальная география. Под ред проф. А. Т. Хрущева. 2001
Географическое положение, территория и границы России (| А. Т. Хрущев |) (14)
Доклад Хрущева iconРеферат по дисциплине «Экономическая история»
После смещения Хрущева Косыгин занял должность Председателя Совета министров, на которой проработал 16 лет
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
pochit.ru
Главная страница