Сказка двух миров




НазваниеСказка двух миров
страница6/17
Дата публикации11.04.2013
Размер2,8 Mb.
ТипСказка
pochit.ru > Химия > Сказка
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   17

Предисловие


По окончании турецкой войны (1877-78 гг.) я совер­шил ряд путешествий на Восток. Посетив сначала не столь примечательные места на Балканском полуостро­ве, я пустился в путь через Кавказ в Центральную Азию и Персию и в конце концов в 1887 году отправился в Индию, удивительную страну, которая привлекала мое внимание еще с детства.

Целью моего путешествия было познакомиться с на­родами Индии, изучить их нравы и обычаи и в то же время исследовать благородную и таинственную архео­логию и величественно грандиозную природу этой чудесной страны.

Странствуя без всякого определенного плана из од­ного места в другое, я добрался до горного Афганиста­на, откуда вернулся в Индию по живописным дорогам Бодана и Гернаи. Затем я вновь поднялся по Инду до Равалпинди, путешествовал по Пенджабу, стране пяти великих рек, посетил Золотой Храм Амритсары, гробницу царя Пенджаба Ранджита Сингха близ Лахора и направил свои стопы в сторону Кашмира, "долины веч­ного счастья".

Оттуда я отправился в дальнейшие странствия, и моя любознательность вела меня, пока я не добрался до Ладака, откуда намеревался вернуться в Россию через Каракорум и Китайский Туркестан.

Однажды во время посещения буддийского мона­стыря я узнал от ламы-настоятеля, что в архивах Лассы хранятся очень древние записи, касающиеся жизни Ии­суса Христа и народов Запада, и что некоторые крупные монастыри располагают копиями и переводами этих пи­саний.

Поскольку тогда казалось весьма маловероятным, что мне когда-либо вновь доведется посетить эту страну, я решил отложить возвращение в Европу и coute que coute (Чего бы то ни стоило. Франц. - прим. пер.) найти эти копии либо в уже упомянутых крупных монастырях, либо поехав в Лаосу. Путешествие в Лаосу далеко не так опасно и трудно, как мы склонны считать; оно доставило лишь те трудности, с которыми я был хо­рошо знаком и которые не смогли удержать меня от это­го предприятия.

Во время пребывания в Лехе, столице Ладака, я по­сетил большой монастырь Химис, расположенный в предместьях города, в библиотеке которого, как сооб­щил мне лама-настоятель, хранились некоторые копии разыскиваемых мною манускриптов. Чтобы не возбуж­дать подозрения властей относительно целей моего визита в монастырь и избежать всевозможных препятствий моему дальнейшему путешествию по Тибету - ведь я русский, - я объявил о своем намерении вернуться в Ин­дию и сразу же покинул столицу Ладака.

Неудачное падение с лошади, вследствие которого я сломал ногу, дало мне совершенно неожиданный повод вернуться в монастырь, где мне была оказана первая помощь. Я воспользовался своим коротким пребывани­ем в обществе лам, чтобы получить согласие их главы показать мне рукописи, имеющие отношение к жизни Иисуса Христа. Таким образом, с помощью моего тол­мача, который переводил с тибетского, я смог скрупу­лезно записать в блокнот то, что читал мне лама.

Ни на минуту не сомневаясь в подлинности этих ле­тописей, с большим тщанием написанных брахманскими, а большей частью буддийскими историками Непала и Индии, я принял решение опубликовать их перевод по возвращении в Европу. С этим намерением я обратился к нескольким известным богословам, попросив их про­верить мои записи и высказать свое мнение о них.

Его Святейшество преподобный Платон, знамени­тый митрополит Киевский, высказал мнение, что это открытие имеет огромное значение. Тем не менее, он отго­варивал меня от публикации мемуаров на том основании, что их появление может вызвать пагубные для меня последствия. Более полно объяснить, каким образом это может случиться, почтенный прелат отказался. По­скольку наша беседа имела место в России, где цензура наверняка наложила бы вето на подобную работу, я ре­шил ждать.

Год спустя, оказавшись в Риме, я показал свои запи­си одному кардиналу, который находится аи тiеих (В прекрасных отношениях, франц. - Прим. изд.) с его Святейшеством папой. Он ответил мне дословно сле­дующее: "Что хорошего принесет эта публикация? Ни­кто не придаст этому большого значения, а вы приобре­тете себе толпы врагов. Однако вы еще очень молоды! Если для вас представляет интерес денежный вопрос, я могу испросить для вас компенсацию за ваши записи, которая возместит понесенные затраты и потерянное время". Естественно, я отказался.

В Париже я говорил о своих планах с кардиналом Ротелли, с которым ранее познакомился в Константинополе. Он также был против публикации моей работы, под мнимым предлогом, что это будет преждевременно. "Церковь, - добавил он, - и так уже очень страдает от новой волны атеистических идей. Вы только предоставите свежую пищу клеветникам, порочащим церковную доктрину. Я говорю вам это, отстаивая интересы всех христианских конфессий".

Затем я отправился к господину Жюлю Симону. Он нашел мое сообщение интересным и порекомендовал мне попросить совета господина Ренана относительно лучшего способа публикации записей.

На следующий день я сидел в кабинете великого фи­лософа. Наш разговор закончился так: господин Ренан предложил мне доверить ему обсуждаемые записи с тем, чтобы он сделал доклад о них в Академии.

Можно представить, что это предложение было весьма заманчиво и льстило моему атоиr рrорrе. (Чувство собственного достоинства, франц. Прим. изд.) Тем не менее, сославшись на необходимость повторной провер­ки, я забрал свой труд. Я предвидел, что если соглашусь, то приобрету лишь славу первооткрывателя летописей, в то время как прославленный автор "Vie de Jesus" ("Жизнь Иисуса", франц.) забе­рет себе все почести, комментируя летописи и представ­ляя их широкой публике. Поэтому, полагая, что я сам совершенно готов опубликовать перевод летописи и снабдить его своими комментариями, я отклонил сде­ланное мне таким образом любезное предложение. Од­нако, дабы никоим образом не задеть чувствительность великого мастера, которого я глубоко уважал, я намере­вался дождаться его кончины, печальное приближение которой, как я предвидел, - судя по его ослабленному состоянию, - не заставило себя ждать.

Когда случилось то, что я предвидел, я поспешил на­вести порядок в заметках, которые теперь публикую, ос­тавляя за собой право подтверждать подлинность этих хроник и развивая в своих комментариях доводы, которые должны убедить нас в искренности и добросовест­ности буддийских составителей.

В заключение я предлагаю: прежде чем начинать критику моего сообщения, любое научное общество могло бы в относительно короткий срок снарядить на­учную экспедицию, имеющую своей целью исследовать эти манускрипты на месте и установить их историческую ценность.

Р.S. Во время своего путешествия я сделал значи­тельное число весьма любопытных снимков, но, когда по приезде в Бомбей проверил негативы, то обнаружил, что все они были засвечены. Этой неудачей я обязан небрежности своего чернокожего слуги, Филиппа, кото­рому была доверена коробка с фотографическими пластинами. Во время путешествия, сочтя ее тяжелой, он ос­торожно вытащил содержимое, таким образом, засветив пластины и сведя на нет мой труд.

Посему иллюстрацией моей книги я обязан исключи­тельно великодушной помощи моего друга господина д'0вернье, который, совершив поездку в Гималаи, ми­лостиво предложил мне подбор своих фотографий.
^ Путешествие в Тибет

Во время своего пребывания в Индии мне часто слу­чалось общаться с буддистами, и рассказанное ими о Тибете до такой степени возбудило мое любопытство, что я решил совершить поездку в эту сравнительно неизвестную страну. С этой целью я выбрал маршрут через Кашмир, место, которое давно намеревался посетить.

14 октября 1887 года я сел в поезд, наполненный солдатами, и отправился из Лахора в Равалпинди, куда и прибыл на следующий день около полудня. Немного отдохнув и изучив город, который из-за нескончаемых гарнизонов имел вид военного лагеря, я закупил вещи, которые казались необходимыми в походе по местности, где отсутствует железнодорожное сообщение.

В сопровождении моего слуги "Филиппа", негра из Пондишери, которого я взял на службу по горячей рекомендации французского консула в Бомбее, собрав свои вещи, наняв тонгу (двухколесный тарантас, запряженный пони) и, расположившись на заднем сиденье, пустился по живописной дороге, которая ведет в Кашмир.

Наша тонга довольно быстро двигалась вперед, хотя однажды нам пришлось с известным проворством пробираться через большую колонну солдат, которые, вме­сте с верблюдами, навьюченными поклажей, были частью отряда, возвращавшегося из лагерей в город. Скоро мы пересекли долину Пенджаба и, взобравшись по тропе, где дули никогда не стихающие ветры, вошли в лабиринты Гималаев.

Здесь началось наше восхождение, и великолепная панорама местности, которую мы только что пересекли, откатывалась назад и исчезала под нашими ногами. Солнце осветило последними лучами горные вершины, когда наша тонга весело покинула изломы, пройденные нами по гребню лесистой вершины, у подножия которой уютно расположился Мюрри - санаторий, заполненный летом семьями английских служащих, приезжавших сю­да в поисках тени и прохлады.

Обычно всегда можно нанять тонгу от Мюрри до Шринагара, но по приближении зимы, когда все европейцы покидают Кашмир, перевозки временно прекра­щаются. Я намеренно предпринял свое путешествие в конце сезона, к большому изумлению англичан, которых встретил по дороге, ведущей в Индию, и которые тщет­но пытались угадать причину подобных действий.

Дорога во время моего отъезда все еще строилась, я нанял - не без трудностей - подседельных лошадей, и вечер спустился в тот момент, когда мы начали спуск от Мюрри, который расположен на высоте 5 000 футов.

Наше путешествие по темной дороге, изборожден­ной промоинами от недавних дождей, было не особенно веселым, наши лошади скорее чувствовали, чем видели дорогу. Когда наступила ночь, на нас неожиданно обрушился проливной дождь, а из-за огромных дубов, росших вдоль дороги, мы окунулись в такую непроглядную темноту, что, опасаясь потерять друг друга, были вынуждены то и дело кричать. В этой абсолютной тьме мы угадывали тяжелые скалы, нависавшие почти над нашими головами, в то время как слева, невидимый за деревьями, ревел поток, воды которого должно быть струились каскадом.

Ледяной дождь пробрал нас до костей, и мы почти два часа брели пешком по грязи, когда слабый свет вдалеке возродил наши силы.

Огни в горах, однако, ненадежный маяк. Кажется, что они горят совсем близко, когда в действительности находятся очень далеко, и исчезают, чтобы вновь заси­ять, когда дорога поворачивает и петляет, - то влево, то вправо, вверх, вниз, - будто получая удовольствие от того, что обманывают усталого путника, который из-за темноты не видит, что его желанная цель в действитель­ности неподвижна, а расстояние до нее каждую секунду сокращается.

Я уже оставил все надежды когда-либо добраться до света, который мы заметили, когда он неожиданно вновь возник, и на этот раз так близко, что наши лоша­ди остановились по своей собственной воле.

Здесь я должен искренне поблагодарить англичан за предусмотрительность, с которой они построили на всех дорогах маленькие бунгало - одноэтажные гостиницы, предназначенные для заплутавших путников. Правда, не следует ожидать большого комфорта в этих полу­отелях, но это вопрос маловажный для усталого путешественника, который более чем благодарен, получая в свое распоряжение сухую, чистую комнату.

Несомненно, что индусы, обслуживавшие бунгало, на которое мы набрели, не ожидали увидеть посетителей в столь поздний ночной час и в такое время года, так как они покинули это место и унесли с собой ключи, вы­нуждая нас выбить дверь. Оказавшись внутри, я растя­нулся на постели, наскоро приготовленной моим нег­ром, - став счастливым обладателем подушки и наполо­вину пропитанного водой коврика, - и почти мгновенно заснул.

С первым проблеском дня, после чая и небольшой порции консервированного мяса, мы продолжили наше путешествие, купаясь в палящих лучах солнца. Время от времени мы проезжали деревни, сначала в прекрасных ущельях, затем вдоль дороги, пролегавшей через самое сердце гор. В конце концов мы спустились к реке Джхе-лум, воды которой быстро несутся среди скал, направ­ляющих их течение, и между двумя ущельями, чьи края, кажется, касаются лазурных сводов гималайского неба, являющего собою пример замечательной безоблачности и чистоты.

К полудню мы добрались до деревушки Тонге, расположенной на берегу реки. Она представляла собою ряд необычных хижин, похожих на открытые с передней стороны ящики. Здесь продаются всевозможные вещи и съестное. Это место полно индусов, носящих на лбу раз­ноцветные знаки своих каст. Можно увидеть и красивых кашмирцев, которые носят длинные белые рубахи и безупречно белые тюрбаны.

Здесь я за высокую плату нанял индийский тарантас у одного кашмирца. Этот транспорт сконструирован та­ким образом, что, когда садишься в него, приходится скрестить ноги а 1а Тиrque; (По-турецки. Франц.) сиденье так мало, что лишь двоим возможно втиснуться на него. Несмотря на то, что отсутствие спинки делает это средство передвижения до некоторой степени опасным, я все же предпочел ло­шади это подобие круглого стола, поднятого на колеса, исходя из того, что мне надлежит как можно скорее приблизить это путешествие к концу.

Я не проехал и полкилометра, когда начал серьезно сожалеть о животном, от которого отказался, настолько я устал от неудобной позы и от трудностей, испытывае­мых при сохранении равновесия.

К несчастью, было уже поздно, наступил вечер, и ко­гда мы добрались до деревни Хори, мои ноги ужасно за­текли. Я был изнурен от усталости, избит невыносимой тряской и совершенно неспособен наслаждаться живописными видами, развернувшимися перед моими глазами вдоль Джхелума, по берегам которого с одной стороны возвышались отвесные скалы, а с другой - леси­стые холмы.

В Хори я повстречал караван паломников, возвра­щавшихся из Мекки. Думая, что я доктор, и услышав, что я спешу добраться до Ладака, они уговаривали меня присоединиться к их группе, что я и пообещал сделать по прибытии в Шринагар, куда я направился верхом на следующий день на заре.

Я провел ночь в бунгало, сидя на кровати с лампой в руке, не решаясь закрыть глаза из боязни нападения скорпиона или многоножки. Дом попросту кишел ими, и хотя мне было стыдно того отвращения, что они пробудили во мне, я все же не мог преодолеть это чувство. Где же все-таки можно провести границу между смелостью и трусостью в человеке? Я бы никогда не похвастался осо­бой отвагой, как и не считаю, что мне недостает храбро­сти; и все же неприязнь, которую внушили мне эти мерзкие маленькие твари, прогнала сон с моих глаз, несмот­ря на крайнюю мою усталость.

На рассвете наши лошади уже скакали легкой рысью вдоль ровной долины, окруженной высокими холмами, и под горячими лучами солнца я почти уснул в седле. Внезапное ощущение свежести разбудило меня, я обна­ружил, что мы начали подниматься по горной дороге, идущей через огромный лес, который временами расступался, позволяя нам восхищаться чудесным течением стремительного потока, а затем скрывал от нашего взо­ра горы, небо и весь ландшафт, оставляя нам еп revanche (В обмен, взамен; в утешение, франц. Прим. изд.) песни множества птиц с пятнистым оперением.

К полудню мы выбрались из леса, спустились к не­большой деревушке на берегу реки, где пообедали перед тем, как продолжить путешествие. Здесь я посетил базар и попытался купить стакан теплого молока у индуса, си­дящего на корточках перед большим ведром с кипящим напитком. Можно было представить себе мое удивление, когда этот субъект предложил, чтобы я унес ведро со всем содержимым, утверждая, что я заразил его.

"Я хочу лишь стакан молока, а не целое ведро", - запротестовал я. Но индус продолжал упорствовать.

"Согласно нашим законам, - настаивал он, - если кто-либо, не принадлежащий нашей касте, посмотрит пристально и сколько-нибудь долго на какую-то при­надлежащую нам вещь или еду, то наша обязанность -вымыть эту вещь и выбросить еду на улицу. Ты, о сахиб, осквернил мое молоко. Никто теперь не станет пить его, потому что ты не только пристально посмотрел на него, но еще и указал на него своим пальцем".

Это было совершенно правильно. Сначала я внима­тельно проверил молоко, чтобы узнать, свежее ли оно, и более того, я указал пальцем на ведро, пожелав, чтобы тот человек наполнил мой стакан. Полный уважения к чужим законам и обычаям, я без сожаления заплатил ис­прошенные рупии - цену всего молока, которое торговец вылил в сточную канаву, - хотя я получил лишь один стакан. Из этого происшествия я извлек урок - никогда впредь не останавливать взгляд на индийской еде.

Нет ни одной религии, более опутанной обрядами, законами и толкованиями, чем брахманизм. В то время как каждая из трех мировых религий имеет всего одну Библию, один Завет, один Коран - книги, из которых иудеи, христиане и магометане черпают свои убеждения, - брахманистский индуизм имеет столь огромное коли­чество фолиантов с комментариями, что самый ученый брамин вряд ли имел время изучить более чем десятую их часть.

Отложим четыре книги Вед; Пураны, написанные на санскрите и содержащие 400 000 строф по теогонии, праву, медицине, а также о творении, разрушении и воз­рождении мира; пространные Шастры, в которых излагается математика, грамматика и т.д.; Упо-веды, Упанишады и Упо-пураны, служащие указателями к Пуранам; и масса прочих многотомных комментариев, где также находятся двенадцать исчерпывающих книг по законам Ману, внука Брахмы, - книг, касающихся не только гражданских и уголовных законов, но и церковных правил, которые предписывают своим адептам столь поразительное число церемоний, что всякий удивится неизменному терпению индусов в соблюдении ука­заний, данных этим святым.

Ману, бесспорно, был великим законодателем и ве­ликим мыслителем, хотя и писал столь много, что временами, случается, противоречит сам себе на одной и той же странице. Брамины не дают себе труда, чтобы обращать на это внимание; и бедные индусы, чьим тру­дом в сущности живет их каста, услужливо подчиняются им, принимают на веру их наказы никогда не касаться человека, принадлежащего к другой касте, и никогда не позволять чужакам обращать внимание на их вещи.

Придерживаясь точного смысла этого закона, индус воображает, что его товары осквернены, если со стороны иноземца было проявлено какое-либо определенное внимание. И все же брахманизм был, даже в начале сво­его второго рождения, религией абсолютно монотеисти­ческой, признающей одного вечного и неделимого Бога.

Как это всегда случалось во всех религиях, священнослужители пользовались своим исключительным положением, возвышающим их над невежественной тол­пой, чтобы спешно изобрести разные законы и чисто внешние формы обрядов, полагая, что таким образом им удастся оказывать большее воздействие на массы; результатом явилось то, что принцип монотеизма, так яс­но излагаемый Ведами, выродился в бесконечные династии бессмысленных богов, богинь, полубогов, гениев, ангелов и демонов, представленных идолами, разными по форме и, без исключения, ужасными.

Народ, некогда великий, как раз когда их религия была чистой и развивающейся, теперь выродился до состояния, граничащего с идиотизмом, в рабов исполне­ния обрядов, которые вряд ли дня хватит перечислить.

Можно определенно утверждать, что индусы суще­ствуют только для поддержания основной секты браминов, которые взяли в свои руки светскую власть, прежде принадлежавшую независимым избранникам народа. В правительстве Индии англичане не вмешиваются в эту часть жизни общества, и брамины пользуются этим, по­ощряя в народе надежду на иное будущее.

Но вернемся к нашему путешествию. Солнце утону­ло за вершиной горы, и ночные тени сразу окутали местность, через которую мы проезжали. Вскоре узкая до­лина, через которую протекает Джхелум, казалось, заснула, и в то же время наша тропа, вьющаяся вдоль уз­кого карниза заостренных скал, постепенно стала скрываться от наших взглядов. Горы и деревья слились в единую темную массу, и лишь звезды ярко светили над головой.

В конце концов, мы были вынуждены спешиться и идти на ощупь вдоль скал из страха погибнуть в пропасти, что разверзлась у наших ног. Глубокой ночью мы прошли через мост и взобрались на скалистый склон, который ведет в бунгало Ури, в полном одиночестве стоящее на его вершине.

На следующий день мы шли по чарующей местно­сти, по берегу реки, на излучине которой увидели руины сикхской крепости, одиноко стоявшей как будто в пе­чальном размышлении о своем славном прошлом. В небольшой долине, скрытой среди гор, мы набрели на еще одно гостеприимное бунгало, в непосредственной бли­зости от которого расположился лагерь кавалерийского полка махараджи Кашмира.

Узнав о том, что я русский, офицеры пригласили ме­ня отобедать вместе с ними, и я имел возможность познакомиться с полковником Брауном, который был пер­вым составителем словаря на языке пушту.

Желая возможно скорее добраться до Шринагара, я продолжил свое путешествие по живописной местности, которая, значительное время следуя за руслом реки, протянулась у подножия гор. Нашим глазам, уставшим от однообразия предыдущего ландшафта, теперь пред­стала густонаселенная долина, открывавшаяся двух­этажными домами в окружении садов и возделанных по­лей. Немного далее начинается знаменитая Кашмирская долина, расположенная за цепью высоких холмов, кото­рые я пересек к вечеру.

К тому времени как я достиг вершины последней возвышенности на границе горной страны, которую я только что пересек, поднимаясь из долины, моему взору открылась великолепная панорама. Картина была воис­тину чарующей. Кашмирская долина, пределы которой терялись за горизонтом, сплошь заселенная людьми, уютно устроилась среди Гималайских гор. На восходе и закате полоса вечных снегов становится похожей на се­ребряное кольцо, опоясывающее эту богатую и прекрас­ную равнину, во всех направлениях исчерченную доро­гами и речушками.

Сады, холмы, озеро, чьи многочисленные островки покрыты причудливыми постройками, - все словно переносит путешественника в другой мир. Ему кажется, что он достиг пределов волшебного мира, и он верит, что, наконец, находится в раю своих детских мечтаний.

Медленно опускались тени ночи, - смешав горы, са­ды, водоемы в темную массу, пронизанную лишь отдаленными, как звезды, огнями, - когда я сошел в долину, направляя свои стопы в сторону Джхелума, который здесь проложил себе путь сквозь узкую расщелину по­среди гор, чтобы слить свои воды с водами Инда. Согласно легенде, долина прежде была внутренним морем, которое осушил открывшийся меж двух скал проход, ос­тавив лишь озеро, несколько прудов и Джхелум с бере­гами, усеянными множеством длинных узких суденышек, в которых круглый год обитают семьи их владельцев.

Отсюда можно добраться до Шринагара на лошади за один день, в то же время путешествие на лодке занимает полтора дня. Я остановился на втором средстве передвижения, и, выбрав каноэ и заключив сделку с его владельцем, удобно устроился на коврике на носу, за­щищенном неким подобием навеса.

Лодка отчалила от берега в полночь, быстро неся нас к Шринагару. На другом конце судна индус готовил мне чай, и вскоре я заснул, вполне удовлетворенный мыслью, что мое путешествие быстро продвигается.

Я был разбужен теплой лаской солнечных лучей, проникавших ко мне сквозь тент, мое первое впечатле­ние от окружающей картины было неописуемо прият­ным. Берега реки были зелены, отдаленные горные вер­шины покрыты снегом, деревни живописны, а гладь во­ды прозрачна.

Я с жадностью вдыхал воздух, который был странно разреженным и ароматным, и при этом постоянно слушал трели несметного количества птиц, паривших в без­облачной ясной глубине неба. Позади меня плескалась вода, рассекаемая шестом, которым с легкостью управ­ляла прекрасная женщина с обворожительными глазами, темной от солнца кожей и выражением лица, полным за­стывшего безразличия.

Мечтательное очарование картины имело на меня гипнотической, воздействие. Я забыл, почему плыву по реке, и в тот момент, находясь на вершине блаженства, даже не желал достичь конца своего путешествия. И все же как много лишений предстояло мне претерпеть и сколько опасностей встретить!

Лодка быстро скользила, пейзаж, недавно открыв­шийся моим глазам, терялся за линией горизонта, сливаясь и становясь частью гор, мимо которых мы плыли. Затем разворачивалась свежая панорама, казалось, сбежавшая со склонов гор, которые с каждым мигом увели­чивались в размерах. Сгустились сумерки, а я все не уставал любоваться этой великолепной природой, виды которой разбудили во мне счастливейшие воспоминания.

Когда приближаешься к Шринагару, укрывшиеся в зелени деревни становятся все более многочисленны. При появлении нашей лодки несколько жителей пришли посмотреть на нас, - мужчины и женщины, одинаково одетые в длинные одежды, касающиеся земли, первые в тюрбанах, последние в покрывалах, с совершенно наги­ми детьми.

На въезде в город видны ряды лодок и плавучих до­мов, в которых обитают целые семьи. Последние лучи заходящего солнца ласкали вершины далеких снежных гор, когда мы скользили между двумя рядами деревянных домов, окаймляющих берега реки в Шринагаре.

Деловая жизнь, похоже, замирает здесь на закате. Тысячи разноцветных лодок (дунга) и крытых барок (бангла) были причалены вдоль берегов, где местные жители обоих полов, в примитивнейших костюмах Адама и Евы, были заняты совершением вечерних омовений, - священным обрядом, который, на их взгляд, выше вся­ких человеческих предрассудков.

20-го октября я проснулся в чистой комнатке с вели­колепным видом на реку, которая переливалась в лучах кашмирского солнца. Так как в мои намерения не вхо­дит описание мелких деталей путешествия, я не буду пытаться перечислить чудеса этого прекрасного места со всеми его озерами, чарующими островами, историческими дворцами, таинственными пагодами и кокетли­выми деревушками: последние наполовину скрыты густыми садами; а со всех сторон вздымаются величествен­ные вершины гигантских Гималаев, покрытых везде, на­сколько хватает глаз, белым покрывалом вечных снегов. Я только опишу приготовления, сделанные мной для дальнейшего путешествия по Тибету.

Я провел целых шесть дней в Шринагаре, совершая долгие экскурсии по его очаровательным окрестностям, исследуя многочисленные развалины, свидетельствую­щие о былом процветании этой местности, и изучая лю­бопытные обычаи страны.

Кашмир, как и прочие прилежащие к нему провин­ции, такие, как Балтистан, Ладак и другие, являются английскими колониями. Прежде они составляли часть владений "Льва Пенджаба", Ранджита Сингха. После его смерти английские войска оккупировали Лахор, сто­лицу Пенджаба, отделили Кашмир от остальной части империи и передали его под видом права наследования и за сумму в 160 миллионов франков Гхулабу Сингху, од­ному из близких друзей умершего правителя, присвоив ему, более того, титул махараджи. Во время моего путешествия царствующим махараджей был Пертаб Сингх, внук Гхулаба, чья резиденция находится в Джамму на южном склоне Гималаев.

Прославленная кашмирская Долина Счастья - во­семьдесят пять миль в длину и двадцать пять в ширину - была на вершине своей славы и процветания при Вели­ком Моголе, чей двор любил вкушать здесь - во дворцах; на островах озера - прелести сельской жизни. Большинство махараджей Индостана приезжали сюда скоротать летние месяцы, а также принять участие в грандиозных празднествах, которые устраивал Великий Могол.

Время изменило облик "Счастливой Долины". Она уже больше не счастливая: водоросли покрывают прозрачную поверхность озера, дикий можжевельник буйно разросся по островам, вытеснив все другие растения, а дворцы и павильоны - теперь лишь заросшие травой руины, призраки былого величия.

Горы вокруг будто охвачены всеобщим унынием и все же таят надежду, что лучшие времена могут еще наступить для их бессмертной красоты. Местные жители, некогда прекрасные, умные и просвещенные, выродились до полу-идиотического состояния. Они ленивы и грязны, и правит ими ныне хлыст, а не меч.

Народ Кашмира имел столько господ и так часто подвергался грабежам и всевозможным набегам, что со временем стал безразличен ко всему. Люди проводят дни возле своих мангалов, сплетничая с соседями или занимаясь либо кропотливым изготовлением своих знамени­тых шалей, либо филигранными работами по золоту и серебру.

Кашмирские женщины меланхоличны, их черты от­мечены невыразимой печалью. Нищета и грязь царят повсюду, красивые мужчины и прекрасные женщины ходят грязными и в лохмотьях. Одеяния обоих полов зимой и летом состоят из длинных цельнокроеных ру­бах, сшитых из грубой ткани. Такую рубашку не меня­ют, пока она полностью не износится, и никогда ни в коем случае не стирают, так что снежно-белые тюрбаны мужчин выглядят ослепительно в сравнении с этими за­пачканными, покрытыми жирными пятнами, одеяниями.

Великая печаль переполняет путешественника от контраста, существующего между богатством и пышностью окружающей природы и бедственным состоянием народа, облаченного в лохмотья.

Столица государства, Шринагар (Город Солнца), или, называя ее именем, которое она носит в честь страны, - Кашмир, расположена на берегах Джхелума, вдоль которых она простирается на юг на пять километров. Ее двухэтажные дома, где проживает 132 тысячи человек, построены из дерева и окаймляют оба берега Инда. Город не более двух километров в ширину, и все население живет на реке, чьи берега соединяются десятью мостами.

Протоптанные тропинки спускаются от домов к кромке воды, где целыми днями совершаются омовения, принимаются ванны и моется домашняя посуда, состоя­щая обычно из двух-трех медных кувшинов. Часть населения исповедует магометанство, две трети являются по­следователями брахманизма, и лишь нескольких будди­стов можно встретить среди них.

Вскоре подошло время приготовиться к моему сле­дующему рискованному походу в неизвестность. Я уложил запас консервированных продуктов, несколько ме­хов вина и другие вещи, необходимые для путешествия через такую малонаселенную страну как Тибет. Вещи были упакованы в коробки, я нанял десять носильщиков и проводника, купил для себя лошадь и назначил день отъезда на 27 октября.

Чтобы оживить свое путешествие, я взял с собой, благодаря доброте господина Пейшо - француза-земледельца с виноградников махараджи, великолепную собаку, которая прежде путешествовала по Памиру с моими друзьями Бонвало, Капюсом и Пепином - из­вестными исследователями.

Выбрав маршрут, который сократил бы мою поезд­ку на два дня, я на заре послал моих кули вперед на другую сторону озера, которое сам переплыл на лодке, при­соединившись к ним позднее у подножья горной цепи, отделяющей долину Шринагара от Синда.

Никогда не забуду мучения, которые мы претерпели, взбираясь почти на четвереньках на вершину высотой в 3 000 футов. Кули задыхались, и я боялся в любую мину­ту увидеть одного из них скатывающимся с обрыва со своей ношей. Мое сердце щемило от зрелища, которое представлял собой мой бедный пес Памир, когда он, с высунутым языком, в конце концов издал тихий стон и измученный упал не землю. Я забыл о собственной крайней усталости, гладя и ободряя бедное животное, которое, будто понимая меня, с трудом поднималось на лапы лишь затем, чтобы через несколько шагов снова упасть.

Спустилась ночь, когда, достигнув вершины горы, мы жадно набросились на снег в надежде утолить жажду. После короткого привала мы начали спуск через очень густой сосновый лес, спеша добраться до деревни Хайена у подножия ущелья, прежде чем появятся хищ­ные звери.

Ровная, сохраняемая в прекрасном состоянии дорога ведет из Шринагара в Хайену прямо на север мимо Гандербала, где, обогнув Синд и пройдя через исключи­тельно плодородную местность, простирающуюся до Кангра, она круто поворачивает на восток. Шестью ми­лями далее она подходит к деревне Хайена, куда я направил свой путь более коротким маршрутом через уже упомянутый перевал, что существенно сократило расстояние и время.

Мой первый шаг к неизвестному был отмечен случа­ем, заставившим нас пройти таиvais quart d'heure (букв. "плохая четверть часа" франц.; неприятный, хотя и краткий опыт. - Прим. изд.)

Уще­лье Синда, длиной в шестьдесят миль, помимо прочего знаменито своими негостеприимными обитателями, сре­ди которых есть пантеры, тигры, леопарды, черные мед­веди, волки и шакалы. Как будто для того, чтобы спу­тать наши планы, снег только что укрыл своим белым ковром высоты горной гряды, тем самым вынуждая этих грозных хищных обитателей спуститься немного ниже -искать укрытия в своих логовах.

Мы молча шли в темноте по узкой тропе, вьющейся между старыми пихтами и березами, лишь звук наших шагов нарушал ночную тишину. Внезапно, в непосред­ственной близости от нас, ужасный вой разорвал молчание леса. Наш маленький отряд резко остановился. "Пантера!" - прошептал мой слуга голосом, дрожащим от страха, другие кули застыли в неподвижности, будто прикованные к месту.

В этот момент я вспомнил, что во время подъема, почувствовав себя совсем изможденным, я доверил свой револьвер одному носильщику, а винчестер - другому. Теперь я почувствовал острое сожаление, что расстался с тем и другим, и тихо спросил, где же человек, которо­му я отдал ружье.

Вой становился все более яростным, пробуждая эхо в безмолвном лесу, когда внезапно мы услышали глухой стук, как при падении тела. Почти одновременно мы были напуганы шумом борьбы и предсмертным криком человека, смешавшимся с отвратительным завыванием какого-то голодного животного.

"Сахиб, возьми ружье!" - раздалось рядом со мной. Я лихорадочно схватил ружье, но толку от него было мало, так как в двух шагах нельзя было ничего увидеть. Новый крик, сопровождавшийся глухим рычанием, дал мне некоторое представление о месте схватки, и я на ощупь двинулся вперед, колеблясь между желанием. "убить пантеру" и спасти, если возможно, жизнь ее жертве, чей голос мы слышали, и страхом в свою оче­редь быть растерзанным.

Всех моих спутников парализовал страх, и лишь че­рез пять долгих минут мне удалось - памятуя о нелюбви диких животных к огню - заставить одного из них чирк­нуть спичкой и поджечь валежник. И тогда мы увидели в десяти шагах от нас одного из кули, распростертого на земле, члены его тела были буквально разодраны на куски клыками великолепной пантеры, которая, замерев на месте, все еще держала в зубах кусок плоти. Рядом с ней был брошен разорванный мех, из которого вытека­ло вино.

Едва я поднял ружье к плечу, как пантера зарычала и, повернувшись к нам, выпустила из пасти свой ужасный обед. Одно мгновение казалось, что она готова прыгнуть на меня, как вдруг она повернулась и, издав, рычание, от которого кровь стыла в жилах, метнулась в середину чащи и исчезла из вида.

Мои кули, которые в страхе все это время валялись на земле, теперь кое-как оправились от испуга. Держа наготове вязанки хвороста и спички, мы поспешили дальше в надежде добраться до Хайены, бросив останки несчастного индуса из страха разделить его судьбу.

Часом позже мы вышли из леса на равнину. Там бы­ла поставлена моя палатка под густым платаном, одновременно я распорядился разжечь большой костер, единственное средство удержать на расстоянии диких зверей, чей ужасный вой доносился со всех сторон. Моя собака, поджав хвост, в лесу все время жалась ко мне, но оказавшись в палатке, вдруг вновь обрела свою доб­лесть и ночь напролет лаяла без перерыва, не осмеливаясь, впрочем, высунуть нос наружу.

Ночь для меня была ужасной. Я провел ее с ружьем в руках, слушая концерт наводящих страх завываний, по­хоронные отзвуки которых наполняли ущелье. Несколь­ко пантер, привлеченных лаем Памира, приближались к нашему бивуаку, но огонь не подпускал их и они не пы­тались напасть на нас.

Я покинул Шринагар во главе одиннадцати кули, четверо из которых были нагружены ящиками с вином и провиантом, еще четверо несли мои личные вещи, один - огнестрельное оружие, другой - всевозможную утварь, в то время как обязанностью последнего была работа разведчика. Этот субъект носил титул "чикари", что оз­начает "тот, кто сопровождает охотника, чтобы выби­рать маршрут".

Я разжаловал его после той ночи в ущелье за его крайнюю трусость и абсолютное незнание местности и в то же время дал отставку шести другим кули, оставив с собой лишь четырех, а тех по прибытию в деревню Гунд заменив на лошадей. Позднее я взял на службу другого чикари, который выполнял роль переводчика и получил хорошие рекомендации от господина Пейшо.

Как прекрасна природа в ущелье Синда и по спра­ведливости любима всеми охотниками! Помимо хищных животных можно встретить оленей, ланей, диких бара­нов, великое разнообразие птиц, среди которых можно особо отметить золотых, красных и белоснежных фаза­нов, крупных куропаток и громадных орлов.

Деревни, расположенные по всему Синду, непримет­ны из-за своих размеров. Обычно они насчитывают от десяти до двадцати хижин жалкого вида, их обитатели ходят в лохмотьях и рубище. Скот там очень низкорослой породы.

Перейдя реку близ Сумбала, я остановился у деревни Гунд, чтобы раздобыть лошадей. Когда бы ни случа­лось, что мне отказывали в этих полезных четвероногих, я всегда принимался поигрывать хлыстом, в результате чего неизменно встречал покорность и уважение, а до­вершали дело небольшие суммы денег, обеспечивая ис­ключительную услужливость и немедленное выполнение моих малейших распоряжений.

Палка и рупия - истинные властелины Востока. Сам Великий Могол без них ничего бы не значил.

Вскоре наступила ночь, и я торопился пересечь уще­лье, которое разделяет деревни Гоганган и Сонамарг. Дорога была в очень плохом состоянии и кишела дики­ми тварями, которые по ночам выходят в поисках добычи и пробираются даже в деревни. Пантер множество, и из-за боязни подвергнуться их нападению очень немно­гие осмеливаются поселиться в этой местности, несмотря на ее красоту и плодородие.

На выходе из ущелья, около деревни Чокодар, или Тхадживас, я разглядел в полумраке две темные фигуры, переходящие дорогу. Оказалось, что это пара медведей, за которыми следовал детеныш.

Поскольку со мною был лишь мой слуга (мы вышли вперед каравана), я не очень-то торопился схватиться с ними, имея только одно ружье. Однако мой охотничий инстинкт за долгое время, проведенное в горах, настолько усилился, что я не мог побороть соблазн сра­зиться с ними. Спрыгнуть с лошади, прицелиться, выстрелить, и, даже не проверив результата, быстро пере­зарядить ружье было делом одной секунды.

В этот момент один из двух медведей был готов прыгнуть на меня, но второй выстрел заставил его показать хвост и броситься наутек. Перезарядив ружье и держа его в руке, я затем осторожно приблизился к тому месту, куда стрелял, и нашел там медведя, лежащего на боку и детеныша, прыгающего позади. Следующий выстрел уложил и его, после чего мой слуга поспешил снять с них шкуры с роскошной, черной, как гагат, шерстью.

Это происшествие отняло у нас два часа, и ночь со­всем сгустилась к тому времени, как я разбил палатку возле Чокодара, который на рассвете покинул, чтобы добраться до Балтала, следуя вдоль течения реки Синд. В этом месте изысканный ландшафт "золотой прерии" внезапно заканчивается деревней, которая носит такое же название. (Сона - "золото" и марг - "прерия") Далее следует возвышенность Зоджи Ла, крутой подъем в 11.500 футов, за которым вся страна принимает суровый и негостеприимный вид.

До Балтала больше не было охотничьих приключе­ний, с того времени мне встречались лишь дикие козлы. Если бы я вознамерился провести экспедицию, мне при­шлось бы покинуть большую дорогу и пробраться в самое сердце гор. У меня не было ни времени, ни желания делать это, и я спокойно продолжил свой путь к Ладаку.

Разительные перемены происходят при переходе от улыбчивой природы и красивых жителей Кашмира к безводным мрачным скалам и безбородым уродливым обитателям Ладака. Страна, в которую я только что углубился, находилась на высоте от 11 000 до 12 000 футов; только у Каргиля уровень опускается до 8 000 футов.

Подъем Зоджи Ла очень трудный, приходится ка­рабкаться по почти отвесной стене. В некоторых местах тропа вьется над расщелинами в скале не более метра в ширину, но голова начинает кружиться при виде бездонной пропасти под ногами. В таких местах да убере­гут небеса путника от неверного шага! ("Ла" означает "перевал". - Прим. изд.)

Вот одно место, где мост сооружен из длинных бре­вен, вставленных в отверстия в скале и присыпанных слоем земли. Брр!.. При мысли о том, что камень, ска­тившийся по склону горы или слишком сильное колебание бревен могут низвергнуть землю в пропасть - а вместе с землей и несчастного путешественника, рискующе­го своей жизнью, - сердце не единожды замирало во время этого опасного путешествия.

Тревоги остались позади, мы вошли в долину, где приготовились провести ночь возле почтовой хижины, в месте, которое из-за непосредственной близости льдов и снегов не отличается особой привлекательностью.

За пределами Балтала расстояние определяется да-ками - то есть станциями почтовой службы. Это низкие хижины, расположенные на расстоянии семи километ­ров друг от друга, в каждой из которых оставлен сторож для постоянного надзора.

Почтовая служба между Кашмиром и Тибетом до сих пор работает на очень примитивном уровне. Письма кладутся в кожаные сумки и вручаются почтальону. Этот человек, который несет на спине корзину с несколькими одинаковыми сумками, быстро покрывает семь предназначенных ему километров. В конце пути он передает свою ношу другому почтальону, который в свою очередь выполняет таким же образом свою задачу. Так письма доставляются раз в неделю из Кашмира в Тибет и обратно, и ни дожди, ни снега не препятствуют их передвижению.

За каждый переход почтальону платят шесть анн (десять пенсов), сумму, которую обычно платят за переноску грузов. Мои кули просили такую же плату за пе­реноску грузов по меньшей мере в десять раз более тяжелых. Сердце щемит при виде этих бледных, измож­денных работяг. Но что поделаешь? Это обычаи страны. Чай прибывает из Китая подобным же образом, эта система транспортировки и быстра, и экономична.

Возле деревни Матаян я вновь наткнулся на караван яркендцев, к которому обещал присоединиться. Они уз­нали меня издалека и сразу же попросили осмотреть больного из их группы. Я увидел беднягу, метавшегося в агонии от сильнейшей лихорадки. Воздев руки в знак отчаяния, я указал на небеса, таким образом пытаясь дать им понять, что состояние их товарища уже вне пре­делов человеческой помощи или компетенции науки и что лишь один Бог может спасти его.

Поскольку эти люди двигались медленно из-за час­тых остановок, я был вынужден покинуть их, чтобы прибыть тем же вечером в Драс, который расположен в конце долины, у реки, носящей то же название. Возле Драса стоит небольшая крепость очень древней по­стройки - свежепобеленная - под охраной трех сикхов из армии махараджи.

Здесь моим приютом стала почта, которая была единственной станцией единственной же телеграфной линии, связывающей Шринагар с внутренней частью Гималаев. С этого времени я больше не ставил палатку по вечерам, а был вынужден искать укрытия в караван-сараях, которые, хотя и ужасно грязные, все же хорошо согревались внутри огромными бревнами горящего де­рева.

От Драса до Каргила местность скучна и однообраз­на для тех, кто ожидает волшебных восходов и закатов и прекрасных эффектов лунного света. Совсем наоборот, дорога монотонна, бесконечна и полна опасностей.

Каргил - главный город района и резиденция губер­натора страны. Его виды весьма живописны. Два вод­ных потока, Суру и Вакка, шумно бурлят меж скал и камней, вытекая из разных ущелий, чтобы слиться в реку Суру, на берегах которой поднимаются глинобитные постройки Каргила.

На рассвете, раздобыв свежих лошадей, я продолжил свой путь, направляясь в Ладак, или Малый Тибет. Здесь я перешел шаткий мост, сооруженный, как и мос­ты в Кашмире, из двух длинных бревен, закрепленных на противоположных берегах, сплошь покрытых слоем хвороста и палок и создающих иллюзию подвесного моста.

Вскоре после этого я не спеша взбирался на неболь­шое плато, которое протянулось на расстояние длиной в сте с землей и несчастного путешественника, рискующе­го своей жизнью, - сердце не единожды замирало во время этого опасного путешествия.

Тревоги остались позади, мы вошли в долину, где приготовились провести ночь возле почтовой хижины, в месте, которое из-за непосредственной близости льдов и снегов не отличается особой привлекательностью.

За пределами Балтала расстояние определяется даками - то есть станциями почтовой службы. Это низкие хижины, расположенные на расстоянии семи километ­ров друг от друга, в каждой из которых оставлен сторож для постоянного надзора.

Почтовая служба между Кашмиром и Тибетом до сих пор работает на очень примитивном уровне. Письма кладутся в кожаные сумки и вручаются почтальону. Этот человек, который несет на спине корзину с несколькими одинаковыми сумками, быстро покрывает семь предназначенных ему километров. В конце пути он передает свою ношу другому почтальону, который в свою очередь выполняет таким же образом свою задачу. Так письма доставляются раз в неделю из Кашмира в Тибет и обратно, и ни дожди, ни снега не препятствуют их передвижению.

За каждый переход почтальону платят шесть анн (десять пенсов), сумму, которую обычно платят за переноску грузов. Мои кули просили такую же плату за пе­реноску грузов по меньшей мере в десять раз более тяжелых. Сердце щемит при виде этих бледных, измож­денных работяг. Но что поделаешь? Это обычаи страны. Чай прибывает из Китая подобным же образом, эта система транспортировки и быстра, и экономична.

Возле деревни Матаян я вновь наткнулся на караван яркендцев, к которому обещал присоединиться. Они уз­нали меня издалека и сразу же попросили осмотреть больного из их группы. Я увидел беднягу, метавшегося в агонии от сильнейшей лихорадки. Воздев руки в знак отчаяния, я указал на небеса, таким образом пытаясь дать им понять, что состояние их товарища уже вне пре­делов человеческой помощи или компетенции науки и что лишь один Бог может спасти его.

Поскольку эти люди двигались медленно из-за час­тых остановок, я был вынужден покинуть их, чтобы прибыть тем же вечером в Драс, который расположен в конце долины, у реки, носящей то же название. Возле Драса стоит небольшая крепость очень древней по­стройки - свежепобеленная - под охраной трех сикхов из армии махараджи.

Здесь моим приютом стала почта, которая была единственной станцией единственной же телеграфной линии, связывающей Шринагар с внутренней частью Гималаев. С этого времени я больше не ставил палатку по вечерам, а был вынужден искать укрытия в караван-сараях, которые, хотя и ужасно грязные, все же хорошо согревались внутри огромными бревнами горящего де­рева.

От Драса до Каргила местность скучна и однообраз­на для тех, кто ожидает волшебных восходов и закатов и прекрасных эффектов лунного света. Совсем наоборот, дорога монотонна, бесконечна и полна опасностей.

Каргил - главный город района и резиденция губер­натора страны. Его виды весьма живописны. Два вод­ных потока, Суру и Вакка, шумно бурлят меж скал и камней, вытекая из разных ущелий, чтобы слиться в реку Суру, на берегах которой поднимаются глинобитные постройки Каргила.

На рассвете, раздобыв свежих лошадей, я продолжил свой путь, направляясь в Ладак, или Малый Тибет. Здесь я перешел шаткий мост, сооруженный, как и мос­ты в Кашмире, из двух длинных бревен, закрепленных на противоположных берегах, сплошь покрытых слоем хвороста и палок и создающих иллюзию подвесного моста.

Вскоре после этого я не спеша взбирался на неболь­шое плато, которое протянулось на расстояние длиной в два километра, а затем спускалось в узкую долину Вакки, усеянную деревушками, из которых Пашкьюм, на левом берегу, самая живописная.

Вскоре мои ноги ступили на землю буддистов. Ее обитатели просты и добродушны; они, кажется, не имеют представления о том, что мы, европейцы, называем ссорами. Женщины там в какой-то степени редкость. Те, которых я встречал, отличались от женщин, что я преж­де видел в Индии и Кашмире, веселостью и благополучием, написанными на их лицах.

Да и могло ли быть иначе, когда каждая женщина этой страны имеет в среднем от трех до пяти мужей, и самым законным образом в мире? Многомужие тут про­цветает. Какой бы большой ни была семья, в ней никогда не бывает более одной женщины. И если семья на­считывает менее трех человек, к ней может присоединиться холостяк, внеся свою лепту в общие расходы.

Как правило, мужчины слабы на вид, довольно суту­лы, и редко доживают до преклонного возраста. Во время путешествия в Ладак я не встретил ни одного седо­власого мужчины.

Дорога из Каргила к центру Ладака выглядит гораз­до более оживленной, чем та, которой я только что прошел, поскольку украшена многочисленными дере­вушками, хотя деревья и зелень любого рода на ней чрезвычайно редки.

В двадцати милях от Каргила, на выходе из ущелья, образованного быстрым потоком Вакки, стоит небольшая деревня Шергол, в центре которой возвышаются три ярко раскрашенные часовни - чортены, (чортен - маленькая погребальная часовня или памятник умер­шим. Прим. изд.) как называют их в Тибете.

Внизу, возле реки, протянулись груды камней, сва­ленных вместе и образующих длинные, широкие стены, на которых было разбросано в явном беспорядке много плоских, разноцветных камней с высеченными на них всевозможными молитвами на урду, санскрите, тибет­ском и даже арабском языках. Незаметно для моих кули я смог унести оттуда несколько таких камней, которые теперь можно увидеть во дворце Трокадеро. От Шергола можно на каждом шагу встретить эти вытянутые дамбы.

Следующим утром, с восходом солнца, раздобыв свежих лошадей, я продолжил свое путешествие, сделав привал подле монастыря (гонпа) в Мульбеке, который кажется приклеенным к склону одинокой скалы. Ниже расположена деревушка Вакка, неподалеку от которой можно увидеть еще одну скалу чрезвычайно странного вида, которая будто поставлена в этом месте руками че­ловека. На одной из ее сторон высечен семиметровый Будда, остальная же часть украшена несколькими мо­литвенными гируэтами.

Это особого рода деревянные цилиндры, покрытые белой и желтой материей и привязанные ко вбитым в землю шестам. Малейшее дуновение ветра заставляет их колыхаться. Человек, который поместил их на скале, был освобожден от обязанности молиться, так как все, что только верующий мог бы попросить у Бога, начертано на них.

Весьма причудливый вид имеет этот выбеленный монастырь, который виден издалека в окружении вращающихся молитвенных колес, отчетливо выделяясь на сером фоне гор.

Я оставил лошадей в селении Вакка и в сопровожде­нии переводчика направился к гонпе, куда вела вырубленная в скале узкая лестница. Наверху нас встретил представительный лама с характерной редкой тибетской бородой. Его простоту превосходила лишь его любез­ность.

Костюм, который он носил, состоял из желтого пла­тья и шапочки того же цвета с наушниками. В правой руке он держал медный молитвенный гируэт, который время от времени, никоим образом не прерывая нашей беседы, начинал вращать. Это действие поддерживало непрерывную молитву, передавая ее в атмосферу с тем, чтобы она быстрее вознеслась к небесам.

Мы прошли через анфиладу комнат с низкими по­толками, со стенами, увешанными полками, где были выставлены различные изображения Будды - всевоз­можных размеров, сделанные из материалов разного рода и покрытые толстым слоем пыли. Мы, наконец, , вышли на открытую террасу, с которой взгляду открывались окрестные пустоши этой негостеприимной стра­ны, усыпанной серыми скалами и пересеченной единст­венной дорогой, оба конца которой терялись за линией горизонта.

Здесь мы уселись, и тут же нам подали пиво, сделан­ное из хмеля и сваренное в самом монастыре, называется оно чанг. Этот напиток быстро придает монахам дород­ность, что считается знаком особого расположения не­бес.

Здесь говорят на тибетском языке, его происхожде­ние весьма туманно. Одно совершенно определенно, некий тибетский царь, современник Магомета, решил соз­дать универсальный язык для всех последователей Будды. Руководствуясь этим намерением, он упростил грамматику санскрита и сочинил алфавит с огромным количеством букв, заложив тем самым основы языка с произношением столь же простым, сколь сложно и трудно написание. Чтобы изобразить какой-либо звук, необходимо использовать не менее восьми знаков.

Вся современная литература Тибета написана на этом языке, который в чистом виде употребляется лишь в Ладаке и восточном Тибете. В остальных частях стра­ны употребляются диалекты, сложившиеся из сочетания этого родного языка и различных идиом, заимствован­ных у соседних народов того или иного района. В обычной жизни тибетцы говорят на двух языках, один из ко­торых совершенно недоступен для женщин, а на другом говорит весь народ. И лишь в гонпах тибетский язык пребывает в своей чистоте.

Ламы предпочитают, чтобы их посещали европейцы, а не мусульмане. Я попросил моего хозяина объяснить этот факт, и он ответил следующее: "Мусульмане не имеют никаких общих положений с нашей религией. Со­всем недавно в результате успешной кампании они си­лой обратили часть наших единоверцев в ислам. Все на­ши усилия направлены на попытки вернуть этих му­сульманских отступников от буддизма на путь истинно­го Бога.

Что же касается европейцев, тут совсем другое дело. Они не только исповедуют основные принципы моноте­изма, но и, пожалуй, в большей мере заслуживают имя почитателей Будды, чем сами тибетские ламы.

Единственной ошибкой христиан явилось то, что, приняв великое учение Будды, они совершенно отделились от него, создав себе другого Далай-ламу, в то время как только наш обладает божественным даром созерцать величие Будды лицом к лицу и правом служить по­средником между небом и землей".

"Кто же этот Далай-лама христиан, о котором ты говоришь? - спросил я. - У нас есть "Сын Божий", к которому мы обращаемся с пламенными молитвами и ко­торого просим о заступничестве пред единым и неделимым Богом".

"Сахиб, я говорю не о нем:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   17

Похожие:

Сказка двух миров iconСписок книг на лето для самостоятельного чтения
А. С. Пушкин «Сказка о рыбаке и рыбке», «Сказка о царе Салтане», «Сказка о мёртвой царевне»
Сказка двух миров iconСказка ложь. Но, как всякая сказка, эта сказка тоже бывает местами...
Читайте. Радуйтесь. Негодуйте. Делайте, что хотите. Хотите – верьте, хотите – нет. Дело ваше. Право и слово – моё
Сказка двух миров iconУрока, дата Тема Часы
Фольклорные традиции в литературе. «Во лбу солнце, на затылке месяц, по бокам звезды». Русская народная сказка. Литературная сказка....
Сказка двух миров iconВлияние русской народной сказки на воспитание дошкольников
Сказка – это одно из основных произведений народного фольклора, который включает в себя разные по жанру произведения. Почти такая...
Сказка двух миров icon«Неправильная сказка» пьеса в двух действиях
Покои придворного мага Теуса. Много книг. Глобус, но не круглый, а плоский. В покои заходят Дрю и сам Теус
Сказка двух миров iconСказка «Курочка Ряба» 2 место 1 в класс. Сказка «Репка»

Сказка двух миров iconСказками дети начинают заслушиваться примерно с двух лет, хотя можно читать и раньше
Тот способ каким информацию передает сказка (с помощью образов) есть самый легкий для восприятия и усвоения информации
Сказка двух миров iconСказка. I. Орг момент
Урок внеклассного чтения по сказке А. С. Пушкина «Сказка о попе и о работнике его Балде»
Сказка двух миров iconСерия «Школьная хрестоматия»
Александр Пушкин поэмы «Цыганы», «Полтава», сказки «Сказка о царе Салтане…», «Сказка о рыбаке и рыбке»
Сказка двух миров iconЧто читать рекомендательные списки для чтения
Д. Хармс «Удивительная кошка»; русская народная сказка «Лиса и журавль»; индийская сказка «Ссора птиц»
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2019
контакты
pochit.ru
Главная страница