Языковая игра и роль метафоры в научном познании




Скачать 247.8 Kb.
НазваниеЯзыковая игра и роль метафоры в научном познании
страница1/2
Дата публикации10.04.2013
Размер247.8 Kb.
ТипДокументы
pochit.ru > Философия > Документы
  1   2
В.А.Суровцев, В.Н.Сыров

ЯЗЫКОВАЯ ИГРА И РОЛЬ МЕТАФОРЫ В НАУЧНОМ ПОЗНАНИИ

Интерес к теме метафоры уже достаточно давно существует в исследовательском сообществе, причем, столь же давно он вывел метафору за пределы ее традиционного места обитания. Наиболее симптоматичным является анализ роли метафоры в научном познании. Потребность реактивировать эту тему вызвана довольно любопытным поворотом сюжета. Бесконечные споры о природе метафорического значения в определенной степени резюмировал Р.Рорти, который, проясняя позицию американского философа Д.Дэвидсона по данному поводу, заметил, что нет надобности разделять значения слов на метафорические и буквальные. Он подчеркнул, что слово имеет только одно значение – “буквальное, и более никакого”2. Далее Рорти отметил, что метафора – это все-таки не шум в языке, а “использование слова с целями, отличающимися от тех, которые осуществляются в языковой игре”3.

Было бы резонно проследить, насколько этот тезис симптоматичен и не присутствуем ли мы при закрытии определенного направления в исследовании темы. Даже если не ставить вопрос столь резко и не претендовать тем самым на окончательное решение проблемы, то правомерно спросить, что позволяет Рорти так считать. Очевидно, что данная оценка роли метафоры должна быть связана со специфическими концептуальными установками, и прежде всего с представлением о роли языка. Квинтэссенцией этих установок можно считать тезис, выдвинутый и развиваемый Рорти в работе “Случайность, ирония, солидарность”. Суть его в том, что язык не является посредником репрезентации мира или выражения самости, поэтому предпочтение одного словаря другому не может быть достигнуто путем их соотнесения с внелингвистической реальностью4. Здесь необходимо учесть, что философская позиция Рорти не ориентирована на прояснение “сущности” языка, поскольку он не разделяет ту метафизическую точку зрения, что язык функционирует, описывая реальность или в каком-либо ином смысле указывая на нее. Язык и реальность не изоморфны, так как язык создает новую реальность, опираясь на словарь, формируемый в процессе языковой деятельности. Стало быть, словарь не соотнесен однозначно с системой значений, а зависит от способа функционирования языковых выражений. Соответственно анализ языковой структуры будет ставиться в зависимость от типов использования, и последнее как раз задает интенцию словаря, определяет предпочтительность одного словаря другому.

Естественно, что изменение представлений о статусе метафоры будет влиять на изменение представлений о ее роли в процессе научного познания. Вот на этот аспект и будет обращено внимание в данной статье. Логично предположить, что тезис Рорти о роли метафоры имеет смысл только в том случае, если позволяет преодолеть трудности, с которыми были сопряжены ее предшествующие интерпретации. Значит, следует воспроизвести ту логику движения мысли, которая подготовила ход Рорти и может показать его правомерность. Итак, вернемся к истокам.

Традиционно метафора связывалась с языковыми тропами, или стилистическими фигурами, т.е. с некоторыми преобразованиями фрагментов языка. Как отмечается в Литературном энциклопедическом словаре, посредством тропов “достигается эстетический эффект выразительности прежде всего в художественной, ораторской и публицистической речи (но также в бытовой и научной, в рекламе и т.п.)”5. Заметим, что, несмотря на расхожий характер, определение довольно точно отражает функцию метафоры. По крайней мере, оно отчетливо очерчивает место, где метафора не является избытком. Ее место обитания – это литература в буквальном смысле слова и идеология в широком смысле. Если условия конституирования этих областей связать с реализацией определенных целей, а цели – с достижением эффекта эмоционального возбуждения или убеждения, то отчетливо видно, что без метафоры как стратегии преобразования значений слов или фрагментов текста здесь просто не обойтись. Роль метафоры заключается в суггестивном насыщении текста. Каков же механизм ее действия?

Если рассматривать его достаточно формально, то можно сказать, что эффект метафоры является продуктом контраста между обычным и необычным, где первое служит фоном для второго. Сила метафоры связана с умелым применением стратегии такого столкновения. Подчеркнем, что при этом отнюдь не обязательна апелляция к визуальным аспектам рождающихся образов, т.е. чтобы вызвать возбуждение, не обязательно отсылать к референту или стараться создать зрительный образ. Метафора использует только языковые ресурсы. Производство метафор есть работа со словами. Она состоит в расшатывании общепринятого контекста употребления слов и даже в конце концов в игре на контрасте их звучаний. Это значит, что целью производства метафор отнюдь не является выражение и формирование содержания. Апелляция к смыслам слов и преобразование смысла одного слова за счет другого – только средство достижения эффекта эмоционального переживания или убеждения. В принципе достаточно было бы игры звучаний. В каком-то смысле метафорой были бы необычные сочетания звуков или комплексов звуков. А поскольку ресурсы языка, а точнее, нашего словаря (а еще точнее, нашего “конечного словаря”) ограниченны, постольку единственный способ произвести эффект – это комбинация или игра буквальных или общепринятых смыслов слов. Мы обусловлены некоторым списком слов и правилами (или контекстами) их употребления, поэтому эффект метафоры достигается деконтекстуализацией и реконтекстуализацией. Отметим, что данные процедуры не носят деструктивного характера. Метафора не разрушает текст, хотя и вырывает слово из привычного контекста. В данном случае осуществляется своеобразное колебание фона, позволяющее разнообразить текст системой дополнительных ассоциаций. Слово, употребленное метафорически, бросается в глаза, как яркое пятно на одноцветной ткани. Текст играет метафорами, постоянно меняя и окраску фона, и цвет пятен.

Это формирует своеобразную диалектику свободы и необходимости, т.е. порождает странное взаимодействие между ограниченностью ресурсов и беззаботностью относительно сочетаний. Право сочетать слова “человек” и “волк”, “зеленые” и “идеи” в первую очередь обусловлено стремлением достичь указанного эффекта, а не стремлением расширить смысловое поле посредством сходства референтов или коннотаций. А поскольку использование смыслов слов является дополнительным способом достижения потрясения, постольку, конечно, в игру будут вводиться не все части словаря, а лишь те, которые увеличивают шансы извлечь поэтическую выгоду. Поэтому можно сказать, что поскольку мы включены в определенную традицию, в которой принято употреблять звуки, слова, тексты определенным образом, постольку эффект метафоры достигается “отскакиванием” от традиции, а “отскакивание” – напряженной работой поэта по сочетанию слов. Удачные находки возвышаются на грудах проигравших комбинаций. Обозрение последних, возможно, открыло бы нам основание производства метафор. С одной стороны, сочетать возможно все что угодно со всем чем угодно, но не с чем попало. А с другой – успешность нахождения метафоры определяется ее умелым взаимодействием с контекстом: фон не должен слишком уж расходиться с рисунком.

Если на этом уровне рассуждений вернуться к утверждению Рорти, то нельзя не отметить его правоту. Как сказал его учитель Д.Дэвидсон, метафора пользуется несемантическими ресурсами и поэтому нет надобности разделять смыслы слов на буквальные и метафорические6. Конечно, если цель метафоры состоит не в придании словам нового значения, то данное деление не имеет смысла. И Рорти, и Дэвидсон повторяют, что суть метафоры не в выраженном значении, а в употреблении. “...Метафора подобна речевым действиям: утверждению, намеку, лжи, обещанию, выражению недовольства и т.д.”7 Более того, только так метафора может отстоять свою необходимость. Ведь если бы мы рассматривали ее как средство передачи сообщения, то требовалось бы доказывать правомерность столь специфических способов так зашифровывать послания. Рорти не возражает, что с помощью метафоры можно создать новую языковую игру, но подчеркивает, что тогда она становится “мертвой метафорой” или “обычным словом”8. То есть эффект метафоры возникает только тогда, когда старый смысл слова еще не стерт.

Однако хотя метафора и подобна речевому действию, она не является таковым. Метафора не обладает иллокутивной силой в том смысле, что не побуждает к ответному действию. Очевидно, что экспрессивная сила метафоры отлична от экспрессивной силы вопроса или приказа. Не случайно риторические вопросы собственно вопросами не считаются. На них не нужно искать ответ, так как последний предполагается самим содержанием вопроса. Стало быть его метафоричность обусловлена только формой выражения, заданного целью. В этом смысле роль метафоры подобна замечанию на полях “Nota bene”, которое, будучи вырванным из контекста, суггестивным эффектом не обладает, тогда как любое речевое действие сохраняет свою иллокутивную силу: приказ всегда остается приказом, вопрос – вопросом.

Но риторические тропы выполняют не просто вспомогательную роль, психологически окрашивая текст. Возбуждение, достигаемое описанными контрастами, может играть продуктивную функцию. Предметы возбуждения привлекают внимание, а значит могут образовывать пункты вхождения, упрощающие слушателю или читателю восприятие внутренней организации текста. Метафора аналогична логическому ударению, задающему позицию субъекта и предиката суждения, так как определяет ведущие и вспомогательные темы.

Ситуация в трактовке тропов существенно изменилась, когда понятие метафоры было перенесено в сферу эпистемологии. Как подчеркивает Г.С. Баранов, казалось бы, действие экспрессивной функции языка в данной области исключается в силу того, что язык науки конституируют функции познавательная и коммуникативная. «...Отрицательный ответ, на котором настаивали различные нео- и постпозитивистские направления науки, многие десятилетия представлялся самоочевидным. Но эта обманчивая “очевидность” потеряла былую убедительность, когда многочисленные исследовательские экскурсы в историю науки неоспоримо засвидетельствовали тот факт, что целые фрагменты научного языка являются метафорическими по происхождению, и, более того, в отдельные – межпарадигмальные – периоды развития науки многие выражения и термины также и функционируют как метафорические»9. Стало быть, несмотря на то что метафора не имеет концептуального значения, она тем не менее может способствовать расширению коннотационного поля.

Расширение контекста употребления термина “метафора” напрямую можно связать с так называемым лингвистическим поворотом в современной философии. В данном случае речь, конечно, идет не об открытии еще одной темы в философии, а об общей интерпретации любого объекта анализа как знаковой системы. При этом в рамках самого лингвистического поворота произошли существенные преобразования. Развитие аналитической философии, например, продемонстрировало невозможность редукции многообразия языковых опытов к некоторой “праструктуре”, свободной от излишеств обыденного языка. Оказалось, сами эти “излишества”, к которым, разумеется, относились и риторические тропы, не просто нередуцируемы, а суть то, что конституирует язык как язык, т.е. делает его средством описания и коммуникации. Язык невозможно рассмотреть с точки зрения “внеличностного представления мира”, как считал Л.Витгенштейн во времена “Логико-философского трактата”, язык – это к тому же речевые действия. Перефразируя Рикера, можно сказать, что все эти новации стали результатом противостояния живого лингвистического опыта насилию со стороны методологической решимости10. В логике развития этой темы мы видим проигрывание тех же процессов и в той же последовательности, что и в истории философии в целом, когда решающим стал вопрос о согласовании идеи общего, единого, сходств как продукта своеобразной методологической решимости и многообразий, индивидуальностей, различий как аналога “живому опыту”.

Все эти трансформации отразились и на обсуждении проблемы метафоры – от попыток “окончательной редукции” до рассмотрения ее как “основного элемента дискурса”. Суть в том, что лингвистический поворот привел к переописанию концептов “язык”, “текст”, “дискурс”, “сюжет” и т.д. в процессе расширения сферы их применения. Та же судьба затронула и тему метафоры. Другими словами, была предпринята попытка разработать возможности метафоры в реализации когнитивной и коммуникативной функций.

Ставить вопрос о метафоре в контексте познания можно было в следующих аспектах: метафора как вид знания либо метафора как метод или способ познания. Интерес к познавательной функции заставлял связывать действие метафоры не просто с именами, а с тем, что в традиции обозначалось достаточно расплывчатым термином “значения”. Ведь познание предполагает, что слова должны служить средствами описания мира. Если к этому добавить стремление рассматривать метафоры как вид знания, то деление значений слов на буквальные и метафорические было неизбежным. Здесь возникала первая трудность, и заключалась она в следующем. Знание требовало определенного типа измерения, а именно, соответствия мерке истинности или ложности. Между ними нельзя было обнаружить зазор, в который можно было бы поместить метафорические значения. Выход заключался в истолковании метафоры как работы над акцентуацией процессуального аспекта.

Здесь также имели место соответствующие трансформации. Прежде всего, это попытка связывать образование метафор с действием сравнения и установлением сходств или аналогий, “точка зрения на метафору как на эллиптическое или сжатое сравнение”11. Но критики правомерно замечали, что процедуры сравнения, установления аналогии или сходства отнюдь не тождественны эффекту метафоры. Во-первых, действие метафоры не симметрично операции сравнения, поскольку последняя предполагает установление общего признака у сравниваемых объектов. Аналогия, которую логика рассматривает как операцию, позволяющую переносить существенные свойства с одного предмета на другой – на основании определенного тождества этих предметов, при применении к объяснению метафоры, заставляет последнюю рассматривать как то, что имеет собственное значение, возвращая исследование тропов на уровень других языковых выражений. Аналогия и сравнение могут быть верными либо неверными, но ничего подобного нельзя сказать о метафоре. Она вряд ли связана с абстрагирующей силой познания и не обязана отвечать требованиям логических правил. Посредством метафоры, скорее, происходят замещение значения, подстановка одного вместо другого. Так, говорится, что “люди – волки”, а не “люди как волки”.

Во-вторых, если у двух объектов есть сходные признаки, то почему не сказать об этом прямо, как и требует познание? Объективное, ориентированное на истину познание не терпит иносказаний. В противном случае метафора становится просто формой выражения сходства. Но тогда она оказывается избыточной или выступает следствием реализации принципа экономии мышления. Последний, характеризуя телескопические процессы познания, при использовании нехитрых логических процедур всегда может быть замещен полным процессом мышления, где были бы востановлены все пропущенные опосредующие элементы. Вряд ли то же самое можно сказать о метафоре. Метафора – не энтимема и не сорит.

Итак, чтобы метафора была необходимой, она, как минимум, должна была замещать, а не выражать процедуру сравнения или аналогии. Иначе говоря, чтобы какая-то последовательность действий или какие-то значения могли обозначаться словом “метафора”, они не должны были дублировать другие операции. Это значит, что сначала должен иметь место эффект метафоры, а лишь потом возможно определение ее пригодности для описания предмета. Иное, например, с аналогией, которая как логическая операция отталкивается от принципа пригодности, получая необходимые выводы, а не приходит к нему как к следствию.

Резонно, что отсюда вытекают соответствующие следствия. Прежде всего, это развитие теории субституции. “Согласно этой точке зрения, метафорическое выражение, назовем его М, является субститутом некоторого другого – буквального (literal) выражения, скажем L, которое, будучи употреблено вместо метафоры, выражало бы тот же самый смысл,” – так писал М.Блэк о сути подстановки12. Но он же справедливо указывал, что понимание метафоры тогда подобно дешифровке кода или разгадыванию загадки. Важное достижение состояло во введении концепта “интерпретация”, который подчеркивал аспект истолкования, а не выражения. Но, как отмечает Рикер, “алгебраическая сумма двух таких операций – подстановка говорящим и реставрация самим автором высказывания или читателем – равна нулю”13. Тем самым тема метафоры должна была сместиться в плоскость вопросов коммуникации, но тогда исчезает или смазывается когнитивный момент, а мы получаем интересный пример конфронтации теоретической и прагматической установок. Правда, и в сфере коммуникации возникал резонный вопрос: если автор хотел передать сообщение, то зачем он его зашифровывал? Сохранение когнитивного аспекта могло достигаться истолкованием метафоры как процедуры, не выражающей, а создающей сходство14. И тогда возвращение в область буквальных значений должно было приводить к утрате содержания, порожденного действием метафоры15.

Итак, позиция, которую М.Блэк называл интеракционистской точкой зрения, должна была описывать креативные процессы. Сравнение или сходство, согласно этой позиции, возникают в акте высказывания, а не предшествуют ему. Метафора должна рождать смысл, а не актуализировать его. Здесь возникала любопытная ситуация. Вопрос о сходствах ставился или сохранялся не случайно. Если бы речь шла просто о синтезирующем действии, т.е. присоединении к субъекту предиката или приписывании вещи нового свойства, то невозможно было бы отличить так называемое буквальное значение от метафорического, а вернее, обнаружить сам эффект метафоры. В этом случае можно было бы говорить только об истинности или ложности соответствующего суждения. Значит, так или иначе должно было фиксироваться столкновение двух значений. А с другой стороны, говорить о замещении буквального значения метафорическим значило бы реанимировать теорию субституции. Поэтому Блэк вводил идею взаимодействия двух субъектов: главного (principal subject) и вспомогательного (subsidiary subject), которые представляют собой некоторые комплексы признаков. Эффект метафоры достигался актуализацией в сознании получателя сообщения так называемой системы общепринятых ассоциаций и присоединением к главному субъекту “ассоциируемых импликаций”, связанных со вспомогательным субъектом16. В результате должно было происходить переописание комплекса признаков как у одного, так и у другого субъектов.

Что же этим достигалось? У Блэка звучала одна очень важная мысль: метафора подавляет одни признаки в субъекте и акцентирует другие. Однако если эти признаки относятся к системе уже общепринятых ассоциаций, то сходство не создается, а лишь актуализируется. Если метафора как оболочка окружает некоторое ядро или содержание, то речь должна идти или о присоединении к последнему нового признака, или о делении значений на буквальное и метафорическое. В первом случае нет метафоры, во втором – нет когнитивного содержания. Блэк совершенно верно говорил, что метафоры взаимодействия должны быть невосполнимы. Но в сложившейся ситуации искомый эффект мог возникать лишь при введении фигур автора и читателя. То есть новое значение рождалось, но не у исследуемого предмета, а у читателя. Эффект метафоры заставлял его по-новому смотреть на мир. Правда, тогда акцент в исследовании снова сдвигался в сторону реализации метафорой коммуникативной функции. Здесь, конечно, открывалось пространство для применения концепции речевых актов. И один из ее творцов, Дж. Р. Серль, указывал, что “проблема метафоры затрагивает отношения между значением слова и предложения, с одной стороны, и значением высказывания или значением говорящего, с другой”17.

Чтобы сохранить когнитивный момент в работе метафоры, следовало продолжать разрабатывать тему метафоры как рождения нового смысла. Рикер справедливо отмечает, что решающим становился вопрос: откуда его брать, чтобы не попасть в описанные выше ловушки?18 Он связывает новый шаг с деятельностью М. Бирдсли. Прежде всего, Бирдсли подвергает критике теорию метафоры как теорию сравнения объектов, поскольку эффект метафоры часто производится путем апелляции не к денотату, а к коннотату. Иначе говоря, очень часто искомое свойство обнаруживается не в свойствах самого объекта, а в ассоциациях, которые связываются с употреблением слова, используемого для обозначения объекта. Мы бы добавили, что если объекты трактуются как внелингвистические референты высказываний, то эффекта метафоры в принципе возникать не может. Если свойства объектов только подлежат изучению, то метафора ничем не отличается от сравнения и простого открытия доселе неизвестного свойства, или вернее, не свойства, а отношения. В данном случае можно было бы сказать, что аналогия свойств подменяется аналогией отношений, в структуру которой входит система коннотаций, соотнесенных с субъектами. Если свойства объектов и отношения между ними известны, то реанимируется концепция субституции. Кроме того, известность свойств и отношений объектов и есть возведенность в язык. Поэтому теория, рассматривающая метафору как сравнение объектов и их отношений, лукавит, поскольку фактически имеет дело не с объектами и их отношениями, а с их выраженностью в языке.

Бирдсли совершенно справедливо возвращает тему метафоры в сферу изучения языковых игр. Важным достижением становится определение им места метафоры как согласования и преодоления смыслового противоречия или прямой несовместимости семантических свойств столкнувшихся слов. Ведь только таким образом можно утвердить необходимость метафоры и избавиться от ее толкования как иносказания. Но здесь Бирдсли попадает в другую ловушку. Если метафора есть столкновение слов, то следует найти место рождения нового смысла. В противном случае мы либо снова возвращается к теориям сравнения или субституции, либо уничтожаем эффект метафоры. Бирдсли достаточно оригинально решает проблему, вводя концепты центрального значения слова (сигнификации) и его маргинального значения (диапазона коннотаций)19. Тем самым создать метафору значит посредством столкновения слов сдвинуть центральное значение в пользу маргинального. Однако Рикер здесь замечает, что такая операция продолжает редуцировать креативный характер метафоры к некреативному аспекту языка20. Действительно, если коннотации уже существуют в языке как признанные и утвержденные вещи, то метафора лишь привлекает внимание, но ничего не производит. К тому же подобное толкование ставит проблему соизмеримости коннотационных полей. Эту проблему можно сформулировать как вопрос о понимании метафорического выражения как метафорического в зависимости, во-первых, от изменения контекста и, во-вторых, от позиции источника и восприемника метафоры.

Но Бирдсли дополняет свою программу. “Предположим, что когда метафора the incon­stant moon была впервые сконструирована в английском языке, – пишет он, – то это был первый случай метафорического использования слова inconstant, или, по крайней мере, первый случай, когда это определение применялось к неодушевленному предмету”21. Значит, здесь имеет место ситуация превращения свойства в смысл, или, говоря иначе, ситуация возведения в язык. Мы имеем дело с семантическим событием, т.е. рождением нового смысла. В принципе и здесь резонно было бы спросить: а что же метафорического в ситуации перевода свойства в значение? Если свойство не было дотоле известно – нет метафоры. А если было, то имела место субституция. Тем более, что в случае перевода свойства в язык мы имеем дело не со словесной оппозицией, а с оппозицией понятия и действительности. В данном случае проблема становится еще более сложной, поскольку требует объяснения уже не трансформации языкового выражения, а способа перевода внелингвистической реальности в лингвистическую. Последнее же не соответствует исходным посылкам рассматриваемой позиции.

В каком же направлении возможно двигаться, чтобы избежать подобных затруднений? Если говорить об их причине, то можно усмотреть ее в явной или неявной оценке статуса языка. Когда язык считается выражением действительности или правомерность употребления слов измеряется их отношением к внелингвистическому референту, метафора оказывается парадоксальным явлением. Ясно, что если значения или смыслы определяются соотнесением с референтом, то всякий выход за его пределы будет истолковываться как пресловутое метафорическое значение. Если же метафору рассматривать как способ приращения смысла, то следует либо распрощаться с референциальным измерением подобного рода, либо отказаться от возможности отличить метафорическое значение от буквального. Ведь не на основе же свойств самих часов образовалась такая, правда теперь “стертая”, метафора, как “часы идут”.

Единственный путь, где скорее всего возможно отстоять нередуцируемость метафоры к другой процедуре, связан с отказом от апелляции к внелингвистическому референту и изменением места произнесения. Тогда говорить надо только о смысловом поле, а его – считать продуктом традиции и следствием синтагматической связи. Здесь ничто нам не препятствует перерабатывать эти поля в желаемом направлении. Ведь никакая отсылка к референту или ограничение им не помогут, поскольку он сам конституирован работой традиции. Тогда становится ясным, что эффект метафоры возможен лишь после реализации еще одной процедуры. Первоначально следует рассеять те признаки, которые приписывались традицией пресловутому главному субъекту. Если это так, то ни о каком сравнении и речи не может идти. Скорее, правомерно говорить о действии субституции, которое уже не является иносказанием, поскольку рассеивание уничтожает всякое право сказать что-то о предмете рассеивания. А коль скоро мы можем иметь дело лишь с семантическими средствами, то новый признак придется заимствовать из оставшейся части словаря. Только так мы, видимо, вправе сказать “человек – волк”, не связывая это действие ни с процедурой сравнения, ни с иносказанием.

Кроме того, можно вполне согласиться с тем, что речь пойдет не о подстановке имен, и оправдать тем самым введение Блэком и Бирдсли “главного субъекта”, “взаимодействия” и “семантической несовместимости”. Допустим, что мы говорим: “Познание истории помогает нам встретить будущее”. Эта фраза не порождает противоречий внутри себя только при определенном понимании истории. Ведь исследование тех признаков, которые мы приписываем “истории”, может открыть, что их принятие уничтожает возможность “встретить будущее”. Тогда полное развертывание слова “история” действительно покажет несовместимость первой и второй частей предложения. Значит, согласование требует рассеять подобные признаки “истории” и заменить их другими. Для этого следует подставлять такие слова, которые позволяют восстановить согласованность. Например, “история – это опыт”. Но мы не можем убрать слово “история” и заменить его другим. Ведь только благодаря его сохранению мы понимаем о чем идет речь. Эффект рождения нового смысла требует сохранения фона. Недаром Рорти говорит, что язык, состоящий из одних метафор, был бы просто журчанием22.

Можно утверждать, что рождение метафоры есть последовательность описанных выше процедур. Но нам в конце концов могут возразить: почему же не сказать все это, а сначала рождать саму метафору? И не возвращаемся ли мы к коммуникации как условию метафоричности, возникающей, когда автор шифрует послание аудитории? Если эти возражения верны, то Дэвидсон и Рорти правы. Не потребность создать новый смысл вызывает метафору к жизни, а необходимость поразить читателя, постоянным повтором необычных комбинаций заставить его задуматься в направлении, выгодном автору. Вот почему работа читателя есть работа интерпретатора, как считает Рикер23. Х.Уайт также пишет об историческом нарративе как расширенной метафоре: “Как символическая структура нарратив не воспроизводит описываемые события,- он говорит нам, в каком направлении следует думать о событиях и как заряжать нашу мысль о них различными эмоциональными зарядами”24.

Эмоциональный заряд формирует установку к действию, вызывая расширение актуальной языковой игры. Важно только уловить смысл подобного расширения. Сам по себе нарратив не является языковой игрой. Как говорилось выше, он лишь определяет границы коннотационного поля, причем границы нечеткие, подвижные. При этом коннотационное поле может рассматриваться двояко, в зависимости от функциональной особенности формирующих его выражений. В первом случае формирующие нарратив фрагменты рассматриваются как
  1   2

Похожие:

Языковая игра и роль метафоры в научном познании iconУрок: математика + биология + физика + изобразительное искусство...
Цели и задачи: научить различать многообразные проявления симметрии в окружающем мире; показать важную, исключительную роль принципа...
Языковая игра и роль метафоры в научном познании iconХосе Ортега-и-Гассет Две главные метафоры
Не следует же отсюда, будто математику надлежит изгнать из физики. Ошибка в применении метода не довод против него самого. Поэзия...
Языковая игра и роль метафоры в научном познании iconЯзыковая политика и законы о языке
Языковая ситуация, характерная для сообщества определяется функциональными отношениями между компонентами социально-коммуникативной...
Языковая игра и роль метафоры в научном познании iconФедеральное агентство по образованию
Тема Стили современного русского языка. Языковая норма, ее роль в становлении и функционирования литературного языка
Языковая игра и роль метафоры в научном познании iconПлан-конспект урока с использованием мультимедиа «Роль искусства в познании мира»
Методы: проблемно-поисковые (размышления над проблемными ситуациями, составление эссе и т д.)
Языковая игра и роль метафоры в научном познании iconИнтеллектуальная игра по профилактике вредных привычек Слабое звено
Игра проводится по правилам телевизионной игры, игра рассчитана на 20 минут, 6 участников
Языковая игра и роль метафоры в научном познании iconВ последние годы особенно остро встала проблема выживания общества...
Ности XXI века сегодня, пожалуй, трудно переоценить. Его роль определяется, прежде всего, огромным значением самой науки «Химия»...
Языковая игра и роль метафоры в научном познании iconТема: Николай Кузанский о Боге и мире
Как Вы понимаете выражение «ученое незнание» (docta ignorantia)? Ограниченность человеческого познания. Роль числа в познании. Недостижимость...
Языковая игра и роль метафоры в научном познании iconРеферат Студентки 2 курса д/о (гр. 201)
Рене Декарта, Бенедикта Спинозы и Готфрида Лейбница. В XVII-XVIII веках разум был одним из философских источников идеологии Просвещения....
Языковая игра и роль метафоры в научном познании iconОуэн Н. Магические метафоры. 77 историй для учителей, терапевтов...
Магические метафоры. 77 историй для учителей, терапевтов и думающих людей / Пер с англ. Е. Рачковой. М.: Изд-во эксмо-пресс, 2002....
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
pochit.ru
Главная страница