Д ва прочтения мифа о пигмалионе: оскар уайльд и бернард шоу




Скачать 222.55 Kb.
НазваниеД ва прочтения мифа о пигмалионе: оскар уайльд и бернард шоу
Дата публикации01.06.2013
Размер222.55 Kb.
ТипДокументы
pochit.ru > Философия > Документы
Л.Н. Татаринова

ДВА ПРОЧТЕНИЯ МИФА О ПИГМАЛИОНЕ:

ОСКАР УАЙЛЬД И БЕРНАРД ШОУ
Широкое обращение художественной литературы к мифу обычно объясняют попыткой увидеть всеобщее, повторяющееся в изменчивом, поиском чудесного, реакцией на научный детерминизм новой эпохи. Мы хотим обратить внимание еще на один аспект этой проблемы: миф помогает автору построить целостную картину мира, предложить свое видение человека и природы, человека и общества. На примере произведений двух, во многом противоположных по своему мировоззрению и эстетике английских писателей рубежа XIX–XX веков – таких, как Уайльд и Шоу, обратившихся в своем творчестве к одному и тому же античному мифу, мы попробуем выявить идеологическую, дидактическую функцию мифа, «дидактическую» не в смысле прямого поучения, а как форму построения своей модели бытия, своей философии жизни.

Имя эстета и парадоксалиста Оскара Уайльда, казалось бы, менее всего ассоциируется с дидактикой: общеизвестны многочисленные высказывания Уайльда о несовместимости искусства и морали, о бесполезности искусства, о том, что «нет книг нравственных и безнравственных, а есть только хорошо и плохо написанные книги» и т.д. Однако рассмотрение «Портрета Дориана Грея» как мифологического романа (что и является одной из задач данной статьи) поможет, как нам кажется, увидеть не только эклектичность и противоречивость английского писателя-классика (что весьма часто подчеркивается в исследованиях о нем), но и представить его как оригинального мыслителя, предложившего пусть неоднозначную, непростую, но по-своему стройную и логичную модель взаимоотношений мира и человека (где важнейшей составляющей частью является искусство). Нам хотелось бы не согласиться с довольно распространенным мнением (К.Чуковский, Д.Шестаков, В.Толмачев) об Уайльде как о ярком художнике, но поверхностном мыслителе, парадоксы которого – это всего лишь перевернутые общие места.

В романе «Портрет Дориана Грея» синтезировано сразу несколько мифологических сюжетов – фаустовский (продажа души дьяволу), грехопадение (мотив Райского сада), убийство человеком своего Бога и Творца (Распятие Иисуса Христа), миф о Нарциссе и миф о Пигмалионе. Но именно последний нам представляется самым важным для понимания смысла произведения. Здесь надо заметить, что мифологический уровень рассмотрения позволяет особенно отчетливо увидеть заветное желание Уайльда объединить эллинское и христианское, классику и романтику, о чем он неоднократно высказывался в своих работах.

Миф о Пигмалионе, т.е. о сотворении художником прекрасного произведения, художника, влюбленного в свое творение и оживляющего его, является ключевым для всего творчества Уайльда, т.к. не было для него более важной проблемы, чем проблема соотношения искусства и жизни, чем проблема Красоты. Его любимая идея о том, что искусство выше жизни, а жизнь имеет оправдание лишь как произведение искусства, и легла в основу единственного романа Оскара Уайльда. Ко времени жизни Уайльда жанр романа потерял свое изначальное значение как история любви (romance), автор «Портрета» возвращает ему этот смысл, но в то же время и несколько интеллектуализирует его, придает ему форму притчи.

Первая фраза Предисловия – «The artist is the creator of beautiful things» – сразу задает тон всему повествованию. Миф о художнике и его создании приобретает расширительный и философский смысл: он звучит как размышление о законах Красоты, о диалектике сложных взаимоотношений субъекта и объекта, о восстании твари против Творца, о любовании Художника (Нарцисса) самим собой в зеркале своего произведения.

Рассмотрим эти аспекты подробнее. В романе мы видим и следование мифологическому сюжету, и творческую его переработку. В мифе три действующих лица – Пигмалион, Галатея и Афродита. В «Портрете» также три главных героя – Бэзил, Дориан и лорд Генри. Однако в первоисточнике между ними складываются нежные гармонические взаимоотношения, тогда как в романе Уайльда они предельно обострены: особенно в двух случаях: Бэзил – Генри, Бэзил – Дориан (последнее противостояние заканчивается смертельным исходом). Таким образом, под пером Уайльда происходит драматизация античного мифа (ведь миф по природе своей рассказ, повествование, т.е. имеет эпическую форму). Между Бэзилом Холлуордом и его созданием – Дорианом Греем стоит искуситель (Генри); он портит, искажает как произведение искусства, так и жизнь человека. В миф о художнике здесь вплетен автором и рассказ о противостоянии создателя и разрушителя.

Уайльд размышляет о природе творчества (временами придавая своему роману дух трактата), устами Холлуорда он излагает целую законченную программу искусства, в которой важнейшим становится вопрос о соотношении формы и содержания. Бэзил Холлуорд увидел в юноше свой идеал – гармонию тела и духа, для него красота Дориана – не просто привлекательная внешность, в ней сияет чистота и невинность. Живопись Бэзила представлена как таинство, как проникновение в суть вещей, как откровение истины в живописном образе. Создание красоты, по Уайльду, это способность увидеть лучшее в объекте (оно и является самым важным), это – открытие самого себя, своего идеального архетипа. То есть Уайльд наделяет художника функцией пророка.

Но не только субъект действует на объект; возможна и обратная связь. В этом смысле Дориан тоже является Пигмалионом: он создает нового Бэзила, является катализатором его таланта, проявляет в нем новые возможности. Благодаря ему Бэзил находит свой стиль и достигает вершин мастерства. Все это происходит потому, что художник восхищается молодым человеком (его восхищение – совершенно бескорыстно). И в этом Уайльд очень близок самому духу мифа: творчество невозможно без любви. «Пока я жив, – говорит Бэзил, – образ Дориана Грея будет властвовать надо мной» [1, 14]. Бэзил признается, что лучшие свои произведения (например, пейзаж, который он смог продать за большие деньги) он написал только потому, что Дориан находился рядом с ним. Красота создает особое состояние художника – вдохновение. «Со временем лицо Дориана будет иметь для меня то же значение, – признается Холлуорд, – какое для венецианцев имело открытие масляных красок, или для позднейшей греческой скульптуры – лицо Антиноя. Нет, он для меня больше, чем простая модель… В сущности, на свете нет ничего, что не может быть выражено искусством; и я знаю, что все написанное мною после встречи с Дорианом Греем, – хорошо и даже лучше всего, что я сделал за всю мою жизнь, и каким-то странным образом – не знаю, поймете ли вы меня, – его индивидуальность внушила мне совершенно новую манеру в искусстве, совершенно новый стиль. Я вижу вещи иными, познаю их иначе. Теперь я могу воссоздать жизнь в таких формах, которые раньше были скрыты от меня… Он бессознательно выясняет для меня контуры новой школы, в которой должны слиться вся страстность романтизма и все совершенство классицизма») [1, 12]. (…his personality has suggested to me an entirely new manner in art, an entirely new mode of style. I see things differently, I think of them differently… Unconsciously he defines for me the lines of a fresh school, a school that is to have in it all the passion of the romantic spirit, all the perfection of the spirit that is Greek.) [7, 6].

Любопытно, что в своей публицистике Уайльд решительно выступает против всяких школ и методов, считая творчество стихийным процессом, здесь же (в романе) речь идет о необходимости сознательно выработанного стиля, образцом которого в данном случае предлагается считать синтез древнегреческого уравновешенного начала и более эмоционального романтического (кстати, нужно заметить, что эта манера письма напоминает живопись прерафаэлитов-современников Уайльда, творчество которых он хорошо знал и ценил, а работы их идеологов Пейтера и Рескина серьезно изучал. Прерафаэлиты пытались соединить простоту и естественность – с одной стороны, с другой – отточенность и даже вычурность формы. Их постоянное обращение к античным и евангельским сюжетам как раз и было попыткой соединить классику и романтику. И, может быть, именно под влиянием прерафаэлитов Уайльд воспринимает Евангелие как разновидность литературы романтизма).

«Вы овладели мной, – заявляет Бэзил в своей исповеди Дориану, – моей душой, моими мыслями и силами. Вы стали для меня видимым воплощением того невидимого идеала, воспоминание о котором преследует нас, художников, как дивный сон… Проходили недели за неделями, а я все более и более был поглощен вами… по мере того, как я работал над вашим портретом, каждый мазок и каждая краска все более и более раскрывали мою тайну…» [1, 111].

Таким образом, гениальность художника, по Уайльду, не в том, что он талантливо изобразил натуру или создал вообще что-то новое, а в том, что он увидел идею вещи и выразил в ней себя. И, действительно, портрет, написанный Бэзилом, выглядит несколько абстрактным, лишенным индивидуальности (золотистые волосы, ясные глаза, пухлые губы и т.д. – слишком общие черты красивого молодого человека). Думаем, что автор делает это сознательно: его образ стремится к знаку и символу, а символ восходит к Идеалу. Согласно типологии символизма, предложенной известным ученым В.Толмачевым, Уайльд далек от древнегреческой идеалистической традиции. В.Толмачев считает Уайльда ярчайшим представителем «неплатоновской эстетской разновидности» символизма. «Эстет – намеренный дилетант, гений поверхностности, коллекционер сюжетов и имен для своего воображаемого музея» [5, 135].

Внимательное чтение романа «Портрет Дориана Грея» заставляет, как нам кажется, усомниться в верности подобных суждений: очень во многом Уайльд является идеалистом именно платоновского типа: в земных материальных явлениях отражаются образы высшей Красоты, которую способен увидеть только Художник.

На роль Пигмалиона претендует и третье лицо сюжета – лорд Генри Уоттон. Он тоже по-своему творит своего Дориана, а фактически способствует лишь искажению, замутнению его облика. «To a large extent the lad was his creation», – говорит лорд Генри о себе в третьем лице [7, 26]. На его фоне особенно отчетливо выявляется суть художника как созидателя, Генри же – разрушитель и совратитель, поэтому ему отведена только риторическая функция в тексте – он ничего не делает, а только говорит.

В какой-то степени в роли художника выступает и сам автор: весь роман напоминает живописное полотно, в котором преобладают зрительные образы – интерьеры, пейзажи, костюмы, вещи, жесты. Большую роль играют освещение и краски. В палитре Уайльда замечается явное преобладание красного цвета, который получает символическое значение, и нем находит отражение тема греха и падения. Доминирование красного и его многочисленных оттенков характерно также и для полотен прерафаэлитов (Данте Габриэл Россетти. Юность Марии. 1849; его же – Свадьба Святого Георгия. 1857; Джон Эверет Миллес. Христос в доме Своих родителей. 1850; его же – Изабелла. 1849; Уильям Моррис. Королева Гиневра. 1858; Эдуард Берн Джонс. Зеркало Венеры. 1898, и другие). В романе «Портрет Дориана Грея» красный превалирует в описании как комнат (камин, лампы), так и пейзажей (заходящее солнце, яркие цветы, дорожки, облака). «Заходящее солнце окрашивало багряным золотом верхние окна противоположных домов. Стекла их горели, точно куски расплавленного металла. Небо над ними походило на поблекшую розу. Лорд Генри вспомнил о молодой пламенно окрашенной жизни своего друга и стал представлять себе, как эта жизнь кончится» [1, 59]. (The sunset had smitten into scarlet gold the upper windows of the houses opposite. The panes glowed like plates of heated metal. The sky above was like a faded rose. He thought of his friend ‘s young fiery-coloured life and wondered it was all going to end) [7, 27].

Красный может нести пророческую функцию. Когда Сибилла Вэйн рассказывает о своей любви брату, она видит, как «грядки тюльпанов на противоположной стороне дороги горят, как дрожащие кольца пламени» [1, 67]. (The tulip-beds across the road flamed like throbbing rings of fire) [7, 30–31]. Она еще не знает, что эта любовь принесет ей гибель, но автор через мотив огня позволяет читателю догадаться об этом. А вот описание рассвета после рокового объяснения Дориана со своей возлюбленной – «The darkness lifted, and, flushed with faint fires, the sky hollowed itself into a perfect pearl» [7, 39]. Сравнение с жемчужиной очень зрелищно и красиво, но и пугающе (здесь можно отметить технику декаданса, во многом напоминающую поэзию Шарля Бодлера). Красный цвет во всех этих случаях получает символическое значение, сопрягаясь с образами крови и огня.

Как правило, он появляется во все ключевые моменты жизни Дориана. Вот Дориан поднимается с Бэзилом по лестнице на чердак в свою детскую (именно здесь прячет он портрет), чтобы показать ему, что случилось с картиной. Лампа отбрасывает на стены отсвет «мрачно-оранжевого» цвета (murky-orange) [7, 68]. Одна только эта деталь способна оставить у внимательного читателя предчувствие беды.

Здесь важно подчеркнуть именно символическую, а не импрессионистическую природу творчества Уайльда (и следует согласиться с В.Толмачевым, что Уайльд относится к школе символистов). А символ, как отмечает А.Лосев, всегда является обобщением, всегда указывает на идею вещи. Все это говорит о том, что Уайльд отнюдь не спонтанно создает тексты, что его роман содержит в себе определенную философию автора. Во всяком случае нет никаких сомнений в том, жизнь Дориана несет в себе роковую ошибку. Символ огня реализует тему греха и наказания. Когда Дориан слушает Генри, то ему кажется, «что жизнь вдруг окрасилась для него огненными красками. Ему казалось, что он ходит среди пламени…» [1, 20–21].

Художественное пространство романа имеет не только цветовые символы. Так, обратим внимание на то, что опасные речи лорда Генри Дориан слушает в саду, что вызывает в сознании у европейского читателя образы библейского Райского сада и происходившие в нем нашептывания змея. Кстати, у Дориана женская природа души – податливая и впечатлительная, как у Евы. Да и его внешний облик во многом похож на девичий.

Но образ Пигмалиона, представленный Уайльдом, можно понимать и шире: он не только художник, а тот, кто создает или меняет облики. Так Пигмалион-Генри – ученый-экспериментатор, который ставит опыт на человеке (в этом смысле его можно сравнить с Хиггинсом из «Пигмалиона» Б.Шоу). Лорд Уоттон представляет новый экспериментальный метод по прижизненному разделению души и тела (душа остается в Портрете, а тело продолжает жить). Тем самым он в определенном отношении представляет собой пародию на истинного Пигмалиона. Может быть, здесь Оскар Уайльд прошелся по столь ненавистному ему, модному в конце XIX века, духу научного эксперимента, представленному натурализмом и его виднейшим представителем Эмилем Золя. (О Золя Уайльд весьма критически отозвался в своей знаменитой статье «Упадок лжи»).

Вообще, в своем романе Уайльд затрагивает и обсуждает многие актуальные для его времени идеи и теории. Так в блестящих остроумных речах лорда Генри звучат некоторые мысли Фридриха Ницше, в частности, критика морали и проповедь гедонизма. Генри говорит, что «должен народиться новый гедонизм», целью которого должна быть страсть и уничтожение всякого аскетизма, опасность которого в том, что он умерщвляет чувства и грозит убить непосредственность ощущений. Старую мораль должен вытеснить культ мгновения и погоня за остротой переживаний. Это и есть сотворение искусства из своей жизни. Возможно, это мысли и самого Уайльда, но, нам кажется, что здесь есть и скрытая ссылка на Ницше, так как дальше эти размышления демонстрируются музыкальными образами, очень напоминающими концепцию дионисийского начала из известной работы Фридриха Ницше «Рождение трагедии из духа музыки». – «Дикие интервалы и режущие ухо диссонансы варварской (курсив наш – Л.Т.) музыки возбуждали Дориана, в то время как изящество Шуберта, дивная скорбь Шопена и могучие гармонии самого Бетховена не производили никакого впечатления на его слух» [1, 129]. (The harsh intervals and shrill discords of barbaric music stirred him at times when Schubert’s grace, and Chopin’s beautiful sorrows, and the mighty harmonies of Beethoven himself, fell unheeded on his ear) [7, 58]. Уайльд предвосхищает некоторые прозрения Томаса Манна в романе «Доктор Фаустус», ведь Адриан Леверкюн тоже любит диссонансы. Звуки классической музыки (а именно – гармония, а гармония у древних греков – синоним согласия и божественного начала) становятся неслышимыми (unheeded) для нового поколения, стихийность же (варварство) привлекают их. На Дориана оказывают также большое влияние слова, книги, мысли, жесты. Мир вокруг полон отзвуков, чужих голосов. И, если живопись сопрягается больше с классикой, то музыка и звуки вообще – с романтикой.

Важную роль играет в романе метафора зеркала. Мотив зеркала звучит уже в первых фразах Предисловия – «It is the spectator, and not life, that art really mirrors» – и постепенно приобретает множество значений, достигая уровня идеологемы. Главный образ зеркала – это, конечно, портрет – в него смотрится и художник (Бэзил) и его натура (Дориан). Но зеркальность присутствует не только на уровне образов, она становится мотивом романа. В художественном мире Уайльда все отражается во всем, каждая мелочь звучит отдаленным эхом, повторяется и множится. Уже замечено в критике, что текст Уайльда смотрится в известный роман французского эстета-декадента Гюисманса «Наоборот», в живопись прерафаэлитов, в античные и библейские мифы. Но и мифы смотрятся в роман, начинают звучать в нем по-новому. Разные зеркала ставят перед Дорианом Бэзил и лорд Генри. Бэзил видит в нем лучшее, Генри – худшее. Кстати, одним из подарков лорда Генри Дориану было зеркало с белыми купидонами; в последней главе Дориан разбивает его, видя в нем некий знак беды, и, действительно, лорд заставил его служить собственному изображению, т.е. сделал его идолопоклонником, совратил его мыслью о самоценности молодости и красоты – вещей хоть и прекрасных, но временных и материальных. Известно знаменитое стендалевское размышление о романе как зеркале, с которым писатель идет по дороге, и в нем отражается и высокое голубое небо, и грязь проходящего пути. Этот образ стал метафорой реалистического метода (правды искусства). Уайльд же, как бы вступая в полемику с французским классиком, заявляет, что «искусство – это зеркало, в котором каждый видит лишь самого себя», оно отражает «того, кто в него смотрится». Зеркало Уайльда – если и принцип отражения, то отнюдь не прямого и правильного, а очень причудливого и странного. Первичность искусства, по Уайльду, в том, что оно строит модели бытия, в котором может увидеть себя индивидуальная личность.

Так, читая стихи о Венеции, Дориан «вспоминает проведенную там осень и чудесную любовь». Всего две строчки – «…и я выхожу на мрамор лестницы, перед розовым фасадом» – помогают ему понять дух Венеции и обрести свое прошлое. А чуть позже, в 1911 году, роман Уайльда в свою очередь станет своеобразным зеркалом для другого крупного европейского писателя – Томаса Манна, написавшего рассказ «Смерть в Венеции», где в образе Ашенбаха угадывается английский эстет.

Мотив отражения и отраженности постепенно переходит в мотив двойственности и двойничества, дуализма тела и духа, материи и сознания, придавая роману характер философской притчи. Автор дает нам два образа Дориана: человека и портрета, причем они вступают в антагонистические отношения друг с другом. Где он подлинный? «Бэзил Холлуорд закусил губу и, с чашкой чая в руке, подошел к картине. – Я останусь с настоящим Дорианом, – грустно проговорил он. – Разве это – настоящий Дориан? – воскликнул оригинал портрета, подходя к нему. – Я таков на самом деле? – Да, вы именно таковы… Изображение ваше никогда не изменится» [1, 30]. Именно на портрете изображен подлинный Дориан, реальность же, по мнению автора, может искажать его сущность. Трагическая ошибка молодого человека как раз и состояла в том, что он не понял, где его истинная сущность. Он поставил материю выше духа, временное выше вечного (наслаждение выше чистоты и нравственности).

Художник усматривает не оболочку, а идею вещи. «Безмолвная фея, обитавшая в дремучем лесу и незримо бродившая в открытых полях, вдруг без страха явила себя, подобно Дриаде, потому что в душе художника, искавшей ее, уже проснулось предчувствие, которому одному открываются дивные тайны; простые формы и образы вещей, так сказать, становились совершеннее и приобретали некую символическую ценность, словно они сами явились тенью, отражением каких-то иных, еще более совершенных форм… Не Платон ли, этот художник идей, впервые анализировал такие отношения?» [1, 37]. Как видим, имя Платона непосредственно (и не впервые) появляется в тексте. Уайльд явно симпатизирует его идеалистической философии и очень метко и остроумно характеризует его как «художника идей». По существу, в этих немногих словах уложилась вся программа искусства Оскара Уайльда: интуитивно творческая личность угадывает, предчувствует в конкретном явлении нечто большее (его символический смысл), в котором обнаруживает себя высшая реальность. Суть вещей открывается не интеллекту, а жажде, тяготению души (к Красоте), что и можно назвать любовью. Слова, мысли и желания материализуются в действия, поступки – жизнь как таковую. Отсюда особенность последней сцены романа. Финал «Портрета» имеет очень важную философскую нагрузку: он обозначает торжество Идеи над реальностью, Искусства над жизнью, Красоты над безобразием, Вечности над тлением, Художника над обывателем. И в этом смысле он – идеалистичен и оптимистичен. Замысел Творца о твари настолько велик, что его ничто и никто не может окончательно уничтожить (хотя может исказить и замутнить). В борьбе за Дориана побеждает Бэзил, а не лорд Генри, влюбленный в свой объект художник, а не холодный экспериментатор. Хотя художник побеждает ценой жертвы, ценой своей жизни. Здесь есть и полемика с античным мифом: ведь там Пигмалион женится на Галатее, и, таким образом, побеждает жизнь, у Оскара Уайльда – побеждает картина (искусство).

При всей трагичности действия роман Уайльда несет веру в Добро. Хотя нравственная победа добра как раз и является признаком жанра трагедии. (От классической трагедии произведение Уайльда отличает отсутствие катарсиса). Мы видим начало возрождения души Дориана: у него уже появилось желание стать лучше, и он уже сделал одно доброе дело в своей жизни – пощадил честь доверившейся ему девушки. Покушаясь на портрет, он обнаруживает ненависть ко злу и пороку, которому он не хочет больше служить, и это можно назвать его победой над самим собой. Сомнения, которые охватывают Дориана в этот момент, об истинных мотивах его доброго поступка (может быть, это тоже было формой тщеславия и эгоизма?), говорят о том, что текст Уайльда не чужд психологизма, хотя в целом он не типичен для данного автора. Ни к углубленному психологизму, ни к катарсису Уайльд не стремится. Не исключая из своего художественного мира проблем греха, совести и вины, Оскар Уайльд все-таки остается эстетом. Эстетизм Уайльда – в самой манере повествования: несколько дистанцированной, холодноватой (особенно это чувствуется в сцене убийства Бэзила – здесь все происходит как на сцене, тело убитого художника напоминает скульптуру, интересно, что Уайльд несколько раз употребляет по отношению к нему слово thing – вещь, и вещь это даже по-своему красива(!) – вот где проявляются черты декаданса; небо представляется Дориану через несколько минут после убийства похожим на роскошный хвост павлина; старинная лампа, за которой он возвращается в дом, волнует его больше, чем пролитая кровь и т.д.).

Все это явно не рассчитано на эмоциональное переживание, на непосредственный сочувствующий отклик читателя. Некоторый схематизм и даже графичность – совершенно сознательный авторский прием. В таком же духе предстают и другие смерти – Сибилы Вейн, ее брата, да и самого Дориана. Они не описаны подробно, а как бы заявлены, декларированы. Все они работают на идею нереальности реального. В методе Уайльда, как это не странно может показаться на первый взгляд, мы видим черты концептуализации. И мифологизм помогает этому.

^ В романе «Портрет Дориана Грея» происходит драматизация и христианизация античного мифа, причем, совершенно сознательная. Но кроме того миф помогает Уайльду в его проповеди эстетизма, прежде всего в значении превосходства Красоты над обычной жизнью.

Данный роман помогает также увидеть, что аморализм Уайльда был далеко не абсолютным (искусство не противостоит морали, оно просто вне морали). Конечно, это была опасная позиция, но важно понять, что его аморализм возникает не от любви к пороку, а из его идеализма, причем, как нам кажется, из идеализма именно платоновского типа. Вот почему с «Портретом», с «Саломеей» соседствуют сказки «Счастливый принц», «Великан-эгоист», «День рождения Инфанты» и другие, которые в полной мере можно назвать произведениями, проповедующими христианскую мораль.
И ссылка на «противоречивость творчества» здесь ничего не объясняет.

Теперь обратимся к пьесе Бернарда Шоу «Пигмалион». Указание на миф дано эксплицитно, уже в самом заглавии произведения. Так же, как и Уайльд, Шоу отнюдь не ограничивается использованием сюжетной канвы античного прототекста, а дает свою версию чудесного превращения. Однако в отличие от своего современника и соотечественника Шоу отнюдь не боится опасности морализирования, но неоднократно указывает на необходимость поучения в искусстве, выдвигая его как свое программное требование. Так, в статье «Новая драматургическая техника в пьесах Ибсена» он пишет: «Драматург знает, что пока он учит и действует во спасение своей аудитории, он может быть уверен в ее напряженном внимании, как уверен в нем дантист или благовествующий ангел» [3, 220]. Любопытно, что атеист Шоу прибегает здесь к религиозной лексике и начинает говорить несвойственным ему высокопарным стилем («спасение», «благовествующий ангел»), причем без тени иронии. Называя основные особенности «новой драмы», представителем которой он считает Генрика Ибсена, Шоу вспоминает про существующую раньше, но забытую европейской культурой традицию ораторского искусства, разработанную еще в эпоху античности. «Но я хочу еще раз напомнить, что новая техника нова только для современного театра. Она использовалась священниками и ораторами еще до существования ораторского искусства. Эта техника – род игры с человеческой совестью, и она практиковалась драматургом всякий раз, когда он был способен на это. Риторика, ирония, спор, парадокс, эпиграмма, притча, перегруппировка случайных фактов в упорядоченные и разумные сценические ситуации – все это и самые древние и самые новые элементы искусства драмы» [3, 220]. Среди наиболее близких драматургу занятий Шоу называет профессии оратора, священника, адвоката и народного певца.

Исходя из таких установок, Шоу и создает свою версию Пигмалиона. В еще большей степени, чем Уайльд, он модернизирует миф. Во-первых, он вкладывает в него (как молодое вино в старый сосуд) современное, обращенное к зрителю начала ХХ века, крайне актуальное содержание; во-вторых, он инсценирует миф, приспосабливая его к законам театра. Принцип «учить, развлекая» не был оригинальным открытием Бернарда Шоу, но его открытие состояло в том, что он развлекал, а, вернее, увлекал по-новому: не интригой, не яркими неожиданными событиями, не психологическими казусами, а постановкой и обсуждением серьезных социальных и моральных проблем. Вот как Шоу определяет основу драматургического конфликта: «В действительности же никакой несчастный случай, пусть самый кровавый, не может быть сюжетом настоящей драмы, тогда как спор между мужем и женой о том, жить ли им в городе или деревне, может стать началом самой неистовой трагедии или же добротной комедии» [3, 216]. Заметим, что у Оскара Уайльда диаметрально противоположный подход к проблеме сюжета: так называемое «отрицание современности формы» (статья «Упадок лжи»), т.е. отказ от изображения всего знакомого, житейского.

Поэтому в «Пигмалионе» Шоу нет ни художника, ни искусства (в прямом смысле), ни преступлений, ни любви. Завязка действия – знакомство на улице фонетиста и продавщицы цветов, столь многообещающая по законам традиционного театра, у Шоу заканчивается почти ничем (если не считать того, что Элиза научилась правильно говорить). И в этом, безусловно, была полемика с древнегреческим первоисточником.

И все же здесь, как и в античном мифе, происходит превращение, и по-своему чудесное превращение. Сам автор определяет жанровую разновидность пьесы как «роман» (romance), а в Послесловии объясняет это следующим образом: «…Романтика держит про запас счастливые развязки, чтобы кстати и некстати приставлять их ко всем произведениям подряд. Итак, история Элизы Дулитл хотя и названа романом из-за того, что описываемое преображение кажется со стороны невероятным и неправдоподобным, на самом деле достаточно распространена» [2, 1].

Таким образом, Шоу подчеркивает свое новаторство в развитии интриги. О природе преображения у Шоу мы поговорим чуть ниже, а пока отметим сам факт преображения, который свидетельствует о неслучайности обращения Шоу именно к этому мифу. В драме Шоу несколько превращений. Прежде всего, это изменение Элизы – не только внешнее, но и внутреннее: в Элизе раскрываются лучшие стороны ее личности, потенциально в ней заложенные, но «забитые средой», а главное, по мнению автора, чувство собственного достоинства. «Oh, when I think of myself crawling under your feet and being trampled on and called names, when all the time I had only to lift up my finger to be as good as you, I could just kick myself» [8, 132]. В отличие от античного первоисточника (но так же, как и у О.Уайльда – не было ли это знамением новой революционной эпохи ХХ века?), у Шоу звучит мотив бунта ученицы против ученика, твари против Творца. Элиза больше не восхищается Хиггинсом, отказывается ему подчиняться и ухаживать за ним, что символически звучит в ее отказе найти домашние тапочки Хиггинса. На независимое поведение Элизы Хиггинс реагирует следующим образом: «Я, я сам сделал это существо из пучка гнилой моркови Ковентгарденского рынка, а теперь она осмеливается разыгрывать со мной знатную леди» [2, 145]. В то же время Хиггинс и восхищается новой Элизой, самостоятельностью ее мышления, он признается, что и сам кое-чему научился у нее: «Ваши идиотские представления о вещах меня все-таки кое-чему научили, я признаю это и даже благодарен вам» [2, 150].

Таким образом, в роли Пигмалиона выступает не только Хиггинс по отношению к Элизе, но и Элиза по отношению к Хиггинсу (что можно рассматривать как один из авторских парадоксов). Чудесное превращение присходит и с отцом Элизы мусорщиком Дулитлом, и опять-таки это «чудо» объясняется у Шоу весьма просто и рационально: Дулитл подчиняется законам буржуазного общества и продает свою свободу за деньги и хорошую должность.

В то же время нельзя сказать, что герои пьесы некие бесчувственные фигуры на шахматной доске: дух пассионарности живет в Пигмалионе-Хиггинсе, но это не романтическая рыцарская любовь, а увлечение своей наукой. Кроме того, Хиггинс идеализирует свою мать и не желает разменивать себя на брак, на любовные отношения с женщинами. Хиггинс способен даже на некоторые лирические монологи. Так, например, на реплику Элизы, что после ее ухода он может слышать ее голос в граммофоне, он отвечает: «В граммофоне я не услышу вашей души. Оставьте мне вашу душу, а лицо и голос можете взять с собой. Они – не вы» [2, 150].

И все-таки главный мифологический мотив – любви Пигмалиона к Галатее – ушел из драмы Шоу (и в этом ее принципиальное отличие от первоисточника). Интересна мотивировка самого Хиггинса – он говорит, что личность ученика для него настолько священна, что все личные пристрастия отодвигаются на второй план: «Поймите, ведь она же будет моей ученицей; а научить человека чему-нибудь можно только тогда, когда личность учащегося священна. Я не один десяток американских миллионерш обучил искусству правильно говорить по-английски, а это самые красивые женщины на свете… На уроке я чувствую себя так, как будто передо мной не женщина, а кусок дерева» [2, 107]. Когда мать с некоторой надеждой расспрашивает подробнее об Элизе, то Хиггинс отвечает: «Ничего подобного. Любовь здесь ни при чем». Вот как начинается одна из эмоциональных речей Хиггинса – «Но если бы вы знали, как это интересно, – взять человека и, научив его говорить иначе, чем он говорил до сих пор, сделать из него совершенно другое, новое существо» [2, 128]. Но вот каково продолжение этой пафосной речи: «Ведь это значит – уничтожить пропасть, которая отделяет класс от класса… (курсив наш – Л.Т.) Да, черт побери! Такого увлекательного эксперимента мне еще никогда не удавалось поставить!» [2, 128–129].

Другими словами, сущность превращения, по Шоу, не обретение любви, не творение красоты, а восстановление классовой справедливости. В своей статье «Проблемная драма-симпозиум» Шоу пишет: «Всякая социальная проблема, возникающая из противоречия между человеческими чувствами и окружающей обстановкой дает материал для драмы». Видно, что общественные и политические вопросы представлялись ему гораздо более важными, чем метафизические и философские. И, действительно, далее Шоу развивает свою мысль на эту тему: «Предпочтение, которое большинство драматургов обычно отдает столкновениям человека, по-видимому, с неизбежными и вечными, а не временными и политическими факторами, в огромном большинстве случаев объясняется политическим невежеством драматурга (не говоря уже о невежестве зрителя) и лишь в немногих случаях – широтой его философских воззрений)». Не каждый писатель способен сделать столь откровенное признание, отрицающее саму специфику искусства, а значит, ставящее под сомнение важность профессии, которой он посвятил себя.

Труд и знания Шоу ценит выше чувств и идей. «Идеализм» в его словаре – понятие подозрительное. Всех своих героев Шоу разделил на три группы – реалистов, филистеров и идеалистов. И последние, по Шоу, самые неумные. «Идеалист более опасное существо, чем филистер, так же как человек более опасный зверь, чем овца». «Настоящее рабство сегодня – это рабское служение идеалам добра (goodness)» (!).

Таким образом, на основе древнегреческого мифа Шоу создает свой фабианский миф о необходимости создания равных возможностей в обществе для полного развития личностей из простого народа. Как известно, Шоу был сам одним из основателей Фабианского общества. Фабианские социалисты были наследниками идей европейского Просвещения – они придавали большое значение воспитанию и образованию, труду и разуму и боролись с религиозным мистическим воззрением на жизнь. Социализм, по Шоу, должен наступить постепенно усилиями образованных людей, интеллигенции. В этом созидательном процессе большая роль отводилась науке и технике.

^ Если Уайльд придает эстетическую и идеалистическую окраску истории о Пигмалионе, то Шоу рационализирует и социологизирует миф. Уайльд расширяет зону значений, вводя массу дополнительных коннотаций и мотивов, Шоу, наоборот, редуцирует миф – до одного главного смысла – социально-моралистического. В этой связи хотелось бы не согласиться с одной весьма распространенной точкой зрения (В.В. Ивашева, Д.Шестаков) о том, что парадоксы Шоу гораздо более серьезны и глубоки, чем парадоксы Уайльда, которые якобы поверхностны и формалистичны. По нашему мнению, тяготение к публицистике обедняло художественный мир Шоу, делало его хотя и остроумным, но чрезмерно детерминированным. Автор «Пигмалиона» на самом деле не верит ни в какие чудеса, он воспринимает их в духе своего времени, как типичный позитивист: чудо есть результат усиленного труда самого человека, его доброй воли. Интерпретация мифа о Пигмалионе Уайльдом выглядит на этом фоне гораздо более интересной, богатой мыслями и неожиданными решениями, а рассмотрение романа «Портрет Дориана Грея» в этом ключе показывает, что текст еще далеко не исчерпан и не до конца понят как философское произведение, как притча.

Но удивительно то, что при всем несходстве идейных позиций и творческих методов два рассматриваемых нами английских писателя в своем мифологизме дидактичны. Каждый из них при помощи и на основе мифа строит свою модель мира, создает свой образ реальности.

Из нашего исследования можно сделать и еще один более общий вывод, касающийся самой природы творчества, – это вопрос о границах и условиях проявления авторской свободы. Рассматривая художественную рецепцию мифа о Пигмалионе, мы приходим к парадоксальному (совсем в духе Уайльда и Шоу) результату: оказывается, сознательно возведенные рамки творческого воображения (в данном случае это мифологический сюжет о Пигмалионе) не только не мешают писателю проявлять свою оригинальность, но и в большой степени способствуют этому, так как в контексте общеизвестного еще острее и отчетливее звучит своеобразие авторской позиции.
Литература


  1. Уайльд О. Портрет Дориана Грея. Рассказы. Сказки. Ростов-на-Дону: Мапрекон, 1994.

  2. Шоу Б. Пигмалион \\ Б.Шоу. Избранные пьесы. М.: Просвещение, 1986.

  3. Шоу Б. Новая драматургическая техника в пьесах Шоу \\ Писатели Англии о литературе. М., 1981.

  4. Шоу Б. Послесловие к драме «Пигмалион» \\ Б.Шоу. Избранные пьесы. М.: Просвещение, 1986.

  5. Толмачев В. Типология символизма \\ Зарубежная литература конца 19 – начала 20 века. М.: Академа, 2003.

  6. Уайльд О. Критик как художник \\ Писатели Англии о литературе. М., 1981.

  7. Oscar Wilde. The Picture of Dorian Gray. L., 1987.

  8. Bernard Shaw. Pigmalion. СПб.: Химер, 2001.

Похожие:

Д ва прочтения мифа о пигмалионе: оскар уайльд и бернард шоу iconДжордж Бернард шоу
Шоу (Shaw) Джордж Бернард (26 июля 1856, Дублин — 2 ноября 1950, Эйот-Сент-Лоренс), английский драматург, прозаик, эссеист, один...
Д ва прочтения мифа о пигмалионе: оскар уайльд и бернард шоу iconОскар Уайльд Упадок искусства лжи
Воздух в лесу подернут дымкой, пурпурной, как сливовый цвет, и дышится изумительно. Можно посидеть на лужайке, покурить и полюбоваться...
Д ва прочтения мифа о пигмалионе: оскар уайльд и бернард шоу iconОскар Уайльд. Соловей и роза
Его волосы темны, как темный гиацинт, а губы его красны, как та роза, которую он ищет; но страсть сделала его лицо
Д ва прочтения мифа о пигмалионе: оскар уайльд и бернард шоу iconСаломея и Оскар Уайльд Романа Виктюка страх сладострастие смерть
Адресат – Роман Виктюк, человек замечательный и удивительный! Кто не знаком с Романом Григорьевичем лично – примите мои самые глубокие...
Д ва прочтения мифа о пигмалионе: оскар уайльд и бернард шоу iconПатриотизм – убеждение, что твоя страна лучше других, потому, что...
Определение темы беседы и возбуждение у школьников интереса к восприятию и усвоению материала
Д ва прочтения мифа о пигмалионе: оскар уайльд и бернард шоу iconБернард Шоу. Пигмалион
Все с досадой всматриваются в потоки дождя, и только один человек, стоящий спиной к остальным, по-видимому, совершенно поглощен какими-то...
Д ва прочтения мифа о пигмалионе: оскар уайльд и бернард шоу iconДжон Сеймор Введение в нейролингвистическое программирование. Новейшая...
Разумные люди приспосабливаются к окружающему миру. Неразумные люди приспосабливают мир к себе. Вот почему прогресс определяется...
Д ва прочтения мифа о пигмалионе: оскар уайльд и бернард шоу iconОтто Эскин Перевод с английского Павла Руднева © Duet by Otho Eskin Действующие лица
Отец Элеоноры, Арман в пьесе «Дама с камелиями», Посетитель салона, Месье Эли, Режиссер, Обожатель Сары, Представитель администрации...
Д ва прочтения мифа о пигмалионе: оскар уайльд и бернард шоу iconВопросы к экзамену по дисциплине «Мировая литература»
Понятие мифа. Особенности мифа, отличие от легенды и сказки. Древнегреческая мифология. Легенды и мифы Древней Греции
Д ва прочтения мифа о пигмалионе: оскар уайльд и бернард шоу iconОбщее понятие мифа и мифологии
Для мифа характерно, что различные духи, боги (а тем самым и представленные ими стихии и природные объекты) и герои связаны семейно-родовыми...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
pochit.ru
Главная страница