Из истории английской литературы




Скачать 294,75 Kb.
НазваниеИз истории английской литературы
страница1/2
Дата публикации31.05.2013
Размер294,75 Kb.
ТипДокументы
pochit.ru > Философия > Документы
  1   2
Pax Britannica

H. Я. Дьяконова

ИЗ ИСТОРИИ АНГЛИЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Статьи разных лет

Издательство

«Алетейя»

Санкт-Петербург

2001

ФИЛОСОФСКИЕ ИСТОКИ МИРОСОЗЕРЦАНИЯ ДИККЕНСА

Такое название, бесспорно, не понравилось бы герою этой статьи. Он не раз заявлял — и многие, хорошо его знавшие, подтверждали это — о своем отвращении к философствованию, к абстрактным кате­гориям, к «измам» и «логиям». Достаточно напомнить, что «философ­ской» он назвал последнюю главу романа «Тяжелые времена» (1854), в которой молодой негодяй Битцер объясняет свою хладнокровную и очень выгодную для него жестокость по отношению к бывшему учите­лю и его сыну тем, что хорошо усвоил его уроки, согласно которым мораль сводится к соблюдению собственных корыстных интересов1. Философия оказывается синонимом цинизма и низкого расчета. Еще в самом раннем своем произведении «Очерки Боза» (1833-1836) Дик­кенс писал, что глубокомысленные проповеди не вызовут таких доб­рых чувств в нашем сердце, как бесхитростные беседы в рождествен­ские вечера2.

Диккенс удивительно мало рассуждал на отвлеченные темы, в том числе и литературно-эстетические и, в отличие от своего соперника Теккерея, не грешил ни подробными рецензиями, ни теоретическими статьями. Если он, как все писатели его времени, выступал в роли публициста, то внимание его было сосредоточено на актуальных в общественном смысле темах. Им посвящены его многочисленные очер­ки как в отдельных сборниках, так и в руководимых им журналах. Исключение представляют «Жизнь Христа» (1846-1847) — для детей — и «История Англии» (1852-1854), тоже для детей3, но и в них неакту­альность в сущности мнимая, ибо книги выражают желание прямо, непосредственно участвовать в воспитании молодого поколения, буду­щих строителей жизни. Своих юных современников Диккенс стремил­ся освободить от религиозного догматизма, от формализма церковных обрядов, от узости мысли, не принимающей никаких верований, кроме собственных. Диккенс признает только такую религию, которая всем сочувствует и никого не осуждает.

Как ни чужды эти и другие писания Диккенса каким бы то ни было абстрактным декларациям о законах бытия, они, вместе взятые,

78

^ Н. Я. Дьяконова

выражают мысли и чувства, которые, независимо от субъективных намерений автора, складываются в некоторое целое, в своего рода воз­звание писателя к читателю. Пусть непоследовательное, теорией ни­как не подкрепленное, не воплощающее системы взглядов (само слово «система» писатель ненавидел), это воззвание выдает человека, кото­рому есть что сказать, который знает, как сказать то, что хочет, и непременно решил это сказать. Попробуем же обобщить и сформули­ровать, что Диккенс считал долгом передать и внушить современни­кам, определить его «благую весть» (message), к ним обращенную. Рассмотрим его призыв в трех аспектах: социально-политическом, нравственном и художественном.

В первом, социально-политическом аспекте, Диккенс начал с на­падок на частные несовершенства окружавшего его мира: на злоупо­требление властью, на несправедливость и жестокость суда, тюрем, работных домов и учебных заведений для бедняков: этим вопросам посвящены его произведения с середины 1830-х до середины 1840-х годов4. Лишь постепенно Диккенс приходит к пониманию того, что каждое оскорбляющее его уродство есть частица общего, гораздо бо­лее страшного неблагополучия5. В «Посмертных записках Пиквикско-го клуба» (1836-1837) отвратительна тюрьма, в которую попал герой, в «Крошке Доррит» (1857-1858) тюрьмой оказывается вся Англия; ко­медия суда из первого романа превращается в позднем «Холодном доме» (1852-1853) в трагедию возведенного в высший закон беззако­ния; отдельные горестные сцены «Лавки древностей» (1840-1841) стано­вятся обобщенной картиной «Тяжелых времен» в одноименном романе.

Не менее важно подчеркнуть, что социальные бедствия, в ранних романах составляющие эпизоды, в поздних приобретают сюжетообра-зующее значение, неотделимое от судеб героев.

Чем дальше, тем глубже отвращение Диккенса к правящим клас­сам, тем сильнее его ощущение, что Англия во власти злых и тупых сил, от гнета которых не высвободиться труженикам страны, истинной соли земли. За год до смерти Диккенс говорил: «Моя вера в людей управляющих ничтожна, моя вера в людей управляемых безмерна»6. Чем больше богатство Англии, чем стремительней технический про­гресс, тем недоверчивей к нему Диккенс, тем упорнее видит в нем врага человечества и в особенности — простого человека, тем менее ожидает благотворных перемен в общественном организме, тем более презирает всех, кто в витиеватых речах обещает устроить общее счастье.

Так велики нетерпение — и нетерпимость — писателя по отноше­нию к политикам, ныне победоносно действующим, что они распро­страняются и на их противников, тех, кто хочет уничтожить их могу­щество. Любое политическое действие кажется ему опасным, тлетвор­ным, разрушительным7: чартистское движение, особенно сторонники физической силы, революции во Франции и других европейских стра­нах, — всякое организованное сопротивление вызывает у Диккенса

^ Философские истоки миросозерцания Диккенса 79

протест. Он считает необходимым начать с преобразований не обще­ственно-политических, а нравственных, с культивирования добрых чувств, взаимного согласия, действенной симпатии. Воплощение этих чувств Диккенс видел в учении Христа, но не в традиционном и часто ложном толковании его церковниками, а таком, каким оно прозвучало в Нагорной проповеди, проповеди милосердия и самопожертвования. К церкви и ее многочисленным англиканским направлениям Диккенс всегда был холоден, хотя и делал в разное время безуспешные попыт­ки найти себе адекватное духовное пристанище8.

В своих поисках истины он возвращался к великой тайне любви — к страждущим, обремененным, к близким, к детям, ко всем, нуждаю­щимся в утешении. Когда люди задумаются над тем, как сделать, что­бы было хорошо всем, кто с ними рядом, они догадаются, как сделать, чтобы было хорошо всем вокруг и тем, кто далеко. Эти идеи вдохнови­ли цикл «Рождественских сказок» Диккенса (1843-1848). Одушевля­ющие их идеи часто называют «философией Рождества»9. Особенно ясно она звучит в «Рождественской песни», где перелом в душе злоб­ного скряги Скруджа становится источником возрождения его семьи и, можно надеяться, семьи человеческой в более широком смысле. Такой смысл приобретает эта тема в сказке «Колокола», где кротость и долготерпение неимущих противопоставлены холодной, надменной фи­лософии тех, кто выводит богатство и бедность из законов самой при­роды10. В еще более широком плане эта тема звучит в истории нрав­ственного формирования героев поздних романов — «Большие ожи­дания» (1860-1861) и «Наш общий друг» (1864). Воскресшие душой персонажи делают все, чтобы воскресли и другие.

Так социальный аспект сливается с этическим, и вместе они опре­деляют эстетические искания Диккенса. Его главное честолюбие, от­мечают мемуаристы, заключалось в том, чтобы сказать правду; на все нападки критиков он упрямо твердил: «Это так». Его путь ведет от частных наблюдений к грандиозным обобщениям, от мельчайшей де­тали к детали символической. Не отдельные факты, поступки, слова, не вещи как они суть, занимают Диккенса, а символическая транс­формация, которой подвергает их воображение.

Но воображение в понимании Диккенса это прежде всего способ­ность видеть и постигать мир глазами разнохарактерных персонажей. Когда он писал, рассказывает его дочь, он то и дело подбегал к зерка­лу, гримасничал, явно кого-то передразнивая, и снова возвращался к столу". Так возникает своеобразный двойной процесс: автор, силой воображения, перевоплощается в героев — старых, малых, нищих, ангелов доброты и заскорузлых злодеев, — рисует их с «неправдопо­добным правдоподобием» и благодаря этому обретает чудесный дар видеть мир их глазами, видеть его в многосторонности, которая ему одному не была бы доступна12. Многие критики отмечают, что Дик-

80 ^ Н. Я. Дьяконова

кенс оплакивал ушедшие из литературы «прелести воображения»13и уверял, что с его помощью надо искать чудеса в обыденной жизни14.

Воображение становится центральным понятием эстетики Диккен­са. В свете его трансформируется все, доступное наблюдению, все оказывается значительным, нет и не может быть неважного, неинте­ресного, тусклого. Даже сутолока, невнятица и проза городской жизни преображаются и предстают в новом свете. Воображение связывает реальность с миром сказки, легенды, баллады. Отсюда особое место сказки, в частности уже названных «Рождественских сказок», в по­этическом мире Диккенса. Они позволяют видеть не то, что есть, а то, что могло бы быть под чудотворным воздействием фантазии. Бедная, жалкая девочка в лохмотьях оказывается кузиной Красной Шапочки, Золушки, Белоснежки. Внутренний мир ребенка, ассоциирующийся со сказкой, не только отражает мир внешний, не только им форми­руется и доводится до взрослого состояния, но и сам, из своих скрытых запасов, окрашивает этот мир, преобразует его, награждает ценностью и смыслом, которых его лишает поверхностный взгляд с позиций здра­вого смысла.

Низость души одного из самых отталкивающих персонажей Дик­кенса, фабриканта Баундерби, проявляется, среди прочего в том, что воображение для него ассоциируется с наглостью, которую он припи­сывает рабочим, якобы требующим за свой труд супа из черепахи и золотых ложек к нему15. Напротив, наделенность человека воображе­нием служит для Диккенса доказательством его нравственной красо­ты16. Диккенс тоскует о «поэзии жизни»17, о восстановлении священ­ных прав воображения и уверяет, что оно отомстит тем, кто им пре­небрегает18. Оно одно освещает «тайники сердца»19. Народ, лишенный фантазии и тяги к романтическому, никогда не занимал, не мог и не будет занимать выдающегося места под солнцем20.

Лучшим плодом фантазии и воображения Диккенс считал сказку. Он увлекался ею в детстве, написал, мы видели, много сказок, став­ших событием для читателей, ранее не причастных к литературе, и не раз заявлял об их значении для человечества21. Одна из самых привле­кательных героинь Диккенса, Сисси Джуп, читает отцу сказки про фей и волшебников. Недаром современные литературоведы посвяща­ют целые исследования значению сказки в мировоззрении Диккенса: в ней он видел радость для детей и взрослых, называл ее источником фантазии (например, сказки Андерсена!) и во всех романах развивал сказочные мотивы22. Неудивительно, что сам Диккенс стал для многих своих детских читателей и читательниц олицетворением сказки. Когда он умер, одна из них спросила у матери: «А что, Дед Мороз тоже умрет?»23

Воображение, сказка, вымысел, отход от элементарного эмпири­ческого восприятия, художественная реальность, более реальная, чем подлинная, — все это приподнимает человека над его окружением,

^ Философские истоки миросозерцания Диккенса 81

над самим собой. Этому же способствуют смех, беспечное веселье, юмор, которые, не меньше, чем воображение, позволяют героям пре­одолевать тусклую действительность, объединяют, сближают их, вну­шают им альтруистические чувства, противостоящие холодному рас­чету, возвращают их к живым проявлениям человеческой природы. «Смеяться, — говорит один из персонажей Диккенса, — так же есте­ственно, как для овцы блеять, для лошади ржать, для свиньи хрю­кать»24.

Смех для Диккенса есть одно из проявлений воображения в его попытках проникнуть в самую суть человеческой натуры; он тоже создает эффект отстранения и трансформации, который достигается с помощью воображения. Преклонение перед воображением лежит в основе диккенсовской сосредоточенности на детях и детской теме. Они не только играют огромную роль почти во всех романах Диккенса, но именно для них он пишет, — мы знаем, — историю Англии и рели­гии. Они рисуются писателю как воплощение раскрепощенного созна­ния, создающего мир чудесной непосредственности среди официаль­ного, лишенного воображения взрослого мира. Только глазами ребен­ка можно увидеть и передать весь ужас реальной действительности25.

Последовательно отстаиваемое Диккенсом понимание воображе­ния как одной из движущих сил развития недвусмысленно говорит о воздействии на него романтического круга идей, в котором концепция воображения занимала центральное место. Об этом не раз писали исследователи, западные и отечественные. Это воздействие проявляет­ся в различных формах и имеет разные источники. Решающее значе­ние имело то обстоятельство, что к 30-м годам XIX века романтизм, хотя и утратил значение главного светила на литературном небоскло­не, все еще сохранил влияние на читателей как некая сумма идей и представлений26.

Не говоря уже о романтической трактовке воображения как един­ственного бесспорного пути к подлинному знанию, в уме читателей прочно утвердилась романтическая вера в могущество искусства и поэзии, — могущество, определяемое искренней, спонтанной эмоцио­нальностью и созданием неповторимых ценностей духа. Искусство — это прежде всего воплощенное чувство, которое использует мысль только для того, чтобы утвердить высшие социальные и моральные ценности. Акцент, таким образом, падает на интуицию, на инстинк­тивное, внерациональное постижение. Эти идеи были еще сильны и на пороге пятидесятых годов, ибо к тому времени только еще рождались вступившие с ними в спор рационалистические, естественнонаучные теории, позднее питавшие творчество натуралистов27.

Мысли Диккенса, многократно повторенные им в романах и в пря­мых обращениях к читателям в издававшихся им и необыкновенно популярных журналах «Домашнее чтение» (1850-е гг.) и «Круглый стол» (1860-е гг.), были как бы средоточием романтических концепций

бЗак 4212

82

^ Н. Я. Дьяконова

в общедоступной формулировке. Призывы писателя искать романтику обыденного (the romantic side of familiar things)28, искать поэзию в прозе, его умение поэтизировать будни самой непоэтической нации29 являются отзвуками романтической теории искусства.

Диккенс, по мнению одного из последних своих биографов, принес в английскую прозу язык романтической поэзии30. Во всяком случае, замечает исследователь, даже в «Тяжелых временах» он «ближе к Вильяму Блейку, чем к Фридриху Энгельсу»31. Вскоре после опубли­кования этого романа Диккенс писал своему знакомому, что его герой Грэдграйнд во многом, быть может, прав, но среди машин должно быть место и для колесницы королевы Мэб32. В предисловии к своему журналу «Домашнее чтение» Диккенс обещает выйти за пределы «мрачной действительности» (grim reality) и показать, что от нас са­мих зависит, увидим ли мы фантазию и романтику в знакомом нам мире33.

Честертон прямо называет Диккенса «великим романтиком», уве­ряет, что он больше мифотворец, чем писатель34. По мнению более поздних критиков, его творчество стало частью английского фолькло­ра уже к 1851 г.35

Близость Диккенса к романтическому мироощущению подтверж­дается близостью его к участникам романтического движения, прежде всего к Вордсворту. Именно с ним связана у Диккенса трактовка дет­ской темы: именно Вордсворт внушил ему веру в инстинктивную пра­воту детства, его естественной морали и милой наивности. Барнаби Редж Диккенса имеет отчетливые черты сходства с «Мальчиком-иди­отом» Вордсворта; образ Нелли, героини «Лавки древностей», вдох­новлен героиней знаменитой лирической баллады Вордсворта «Нас семеро». В дневниковой записи 1839 г. Диккенс назвал Вордсворта гением36. Он живо воспринял главную идею поэта о значении чувства, сила и теплота которого согревает сердца и побеждает холод жизни гораздо лучше, чем разум37.

Думаю, что на Диккенса повлияло также обращение Вордсворта к простым труженикам, его убеждение в том, что именно они являются истинными хранителями основ нравственности, изуродованных в век торжества машин. Так же как Вордсворт надеялся, что коробейники будут продавать его баллады в деревнях и селах, так Диккенс верил, что самые благодарные его слушатели — из простонародья. Преди­словие Вордсворта к «Лирическим балладам» было широко известно и не могло не дойти до Диккенса.

Хотя среди тех, кто повлиял на Диккенса, в отличие от Вордсворта, не называют Кольриджа, но сформулированные им и часто цитируе­мые критиками задачи обоих авторов «Лирических баллад» бесспорно отразились в творчестве Диккенса. По определению Кольриджа, на долю Вордсворта выпало изображать обыденное и придать ему пре­лесть новизны с помощью все изменяющих красок воображения; на

^ Философские истоки миросозерцания Диккенса 83

свою долю он оставил описание событий и лиц сверхъестественных, чтобы они казались частью самой жизни38. Обе эти стороны представ­лены в творчестве Диккенса в их противоречивом единстве, представ­лены как две стороны единого процесса: романтического восприятия и воспроизведения действительности.

Романтические пристрастия Диккенса подтверждаются и кругом его чтения, и его литературными симпатиями. Хотя известно, что в детские годы он более всего увлекался Смоллетом, Дефо и, в меньшей степени, Фильдингом и Гольдсмитом, но дань восторга он отдал Стер­ну, Сервантесу, Шекспиру, а главное — сказкам: особенно «1001 ночи» и «Сказкам джиннов» Джеймса Ридли (James Ridley. Tales of the Genii, 1764).

Позднее в число читаемых им книг вошел Вальтер Скотт. Его сла­ва в дни отрочества и юности Диккенса была так велика, что даже малообразованный, замученный нуждой и навязываемыми ею униже­ниями мальчик не мог не знать его произведений. Хотя Диккенс не упоминает о нем, он явно следовал проложенному им пути в двух своих исторических романах «Барнаби Редж» (1840-1841) и «Повесть о двух городах» (1859). Изображение бунтующей толпы, осаждающей Ньюгейтскую тюрьму, в первом из них имеет бесспорные черты сход­ства с осадой Эдинбургской темницы в одноименном романе Скотта39. У шотландского писателя Диккенс учится широкому охвату событий, одинаково значительных и для высших и низших слоев общества, и искусству сплетать в единое целое исторические события и судьбы частных лиц.

Самым сильным, по отзывам многих критиков, было, однако, воз­действие на Диккенса романтиков-прозаиков — эссеистов первых де­сятилетий XIX века: Чарльза Лэма (1775-1834), Ли Хента (1784-1859), Томаса Де Квинси (1785-1859)40. Трудно сказать, который из них имел большее значение для Диккенса, ибо «Очерки Элии» Лэма (1823, 1833), бесчисленные городские очерки Хента, «Исповедь англичанина, лю­бителя опиума» (1821) Де Квинси — все они, на разные лады, пред­восхитили знаменитые описания увлекательного, таинственного, мно­голикого Лондона в романах и очерках Диккенса.

Вера Лэма в решающую роль воображения, видоизменяющего все, к чему оно прикасается, превращает улицы Лондона, рынки, клубы, книжные лавки в волшебный сказочный мир, в котором обыденное приобретает, по Кольриджу, прелесть новизны. Частью романтики большого города оказываются маленькие герои Лэма, дети из низших сословий, воплощающие жестокие законы современной жизни — об этом, мы знаем, много писал и Диккенс. У Лэма он мог найти и харак­терно романтическое абсолютное доверие чувству: в его очерках не­посредственность эмоции гораздо важнее, чем последовательность мысли.

84

^ Н. Я. Дьяконова

Наконец, у Лэма уже появляется тот протест против «общих мест» романтической эстетики (например, ставшего уже банальным роман­тического культа природы), который характерен и для Диккенса. Так, в духе Лэма он заставляет изысканную даму признаваться в любви к корове — неотрывной части романтического пейзажа41. Такой же ха­рактер носит и его осмеивание бурных страстей и меланхолии байро­нических героев, ставших своего рода штампами в устах эпигонов романтизма. Вслед за Лэмом, Диккенс не интересуется тем, что уже давно окружено романтическими ассоциациями — гораздо труднее и заманчивей найти поэзию в запахе супа с луком и рыночной сутолоке.

Образная насыщенность и интонационное богатство речи Лэма, сочетание реалистических, индивидуальных деталей с романтической приподнятостью в описании будней жизни и ее неприметных героев, — очень часто чудаков, далеких от практического здравого смысла, — делают Чарльза Лэма прямым предшественником Чарльза Диккенса42. Любопытно, что Лэм показал запомнившийся на целый век пример увлечения сказкой, превратив пьесы Шекспира в «Повести для детей» (Tales from Shakespeare, 1807), которые призваны были внушить юно­му читателю восторг перед великой тайной искусства. Таким читате­лем был Диккенс!

Многочисленные упоминания об «Очерках Элии» и цитаты из них в письмах Диккенса (например, от 11 января, 2 апреля, 7 апреля, 6 де­кабря 1841 года) показывают, что он хорошо знал и ценил Лэма. Он написал благодарственное письмо критику, который сравнивал его с Лэмом, и особенно хвалил очерки Элии «Мои дети. Греза», «Тихооке­анский торговый дом», «Старейшины Иннер Темпля»43. Одним из дру­зей Диккенса был друг и первый биограф Лэма сэр Томас Нун Тол-форд. Коротко знаком писатель был и с многолетним сотрудником и единомышленником Лэма Ли Хентом. Хотя талант того был гораздо скромнее, но за долгую жизнь он увидел и описал едва ли не все сколько-нибудь заметные аспекты современной ему жизни — полити­ческой, общественной и бытовой. Его очерки в 1820-1840-е годы очень часто печатались в издававшихся им журналах и составляли их глав­ное содержание. Впоследствии они были объединены в несколько сбор­ников («Город. Его памятные события и герои» — The Town. Its Memorable Characters and Events. 1848 — и другие), которые были впервые опубликованы в журнале Диккенса «Домашнее чтение»44.

Наблюдательность, остроумие, терпимость и широта обществен­ных взглядов, характерные для Хента, не менее чем для Лэма, при­влекли Диккенса. В 1830-е — 50-е годы Хент, пережив своих друзей — Лэма, Китса, Шелли, — вступил в тесное общение с писателями ново­го поколения — Карлайлем, Худом, Бульвером, Браунингом и Дик­кенсом, с которым его связывали длительные приятельские отноше­ния. Он послужил живой связью двух различных эпох.

^ Философские истоки миросозерцания Диккенса 85

Очерки Хента, по мнению Дибелиуса, в ряде случаев вызывали прямое подражание Диккенса (ср. очерк Хента «Старая дама» — The Old Lady — с очерком Диккенса «Наш приход. Старая дама» — Our Parish. The Old Lady; также очерк Хента «The Maid Servant» и очерк Диккенса «Miss J'mima Ivins», или «The Old Gentleman» Хента и «Old Boys» Боза; очерк Хента «Coaches» и Диккенса «Early Coaches» и другие)15.

Можно предположить, что Диккенс помнил об очерках Хента (и Лэма!) не только в ранние годы, но и тогда, когда писал «Рождествен­ские сказки», в которых философия оптимизма, утверждение веселья, дружбы, братской привязанности как обязательных условий счастья, любовное описание мелочей веселого пиршества с восхвалением по­даваемых напитков и блюд напоминают новогодние и рождественские очерки Хента и Лэма46.

Трудолюбие Хента, распространенность осуществленных им изда­ний еще больше, чем писательская деятельность Лэма, способствова­ли тому, что достижения романтической мысли и искусства получили право гражданства в английской литературе. Некоторая элементар­ность в свойственной Хенту трактовке излюбленных романтических тем и проблем имела своей положительной стороной общедоступность. В его сочинениях романтизм был несколько сниженным, превращаясь благодаря его журналам в ежедневную духовную пищу среднего анг­личанина и прокладывая дорогу реалистической литературе 30-х годов.

Аналогичное, хотя и менее широкое, значение имели журнальные публикации Томаса Де Квинси, далеко не всегда выходившие в от­дельных изданиях. Диккенс хорошо знал и многократно упоминал самый известный труд Де Квинси, уже названную выше «Исповедь англичанина, любителя опиума». В этой книге опиум становится мощ­ным стимулом поэтического воображения, рисующего попеременно видения светлые, прекрасные — и мрачные, пугающие, — видения, в которых таинственным образом трансформируется современный Лон­дон. Он представлен у Де Квинси в образах несчастных отверженных — порвавшего с семьей 16-летнего юноши (автора), нищей девочки и молоденькой уличной женщины, едва вышедшей из отроческих лет. Их скитания и бедствия отразились в книгах Диккенса.
  1   2

Похожие:

Из истории английской литературы iconПрагматический потенциал негативной оценки в английской стилизованной разговорной речи
Работа выполнена на кафедре английской филологии Государственного образовательного учреждения высшего профессионального образования...
Из истории английской литературы iconУрок литературы и истории 8 классе на тему: «Изображение войны и...
Провели: учитель русского языка и литературы Шипилова Н. В. и учитель истории Михайлова И. А
Из истории английской литературы iconЛингвопрагматический анализ экспрессивности эпистолярного текста...
Работа выполнена на кафедре английской филологии государственного образовательного учреждения высшего профессионального образования...
Из истории английской литературы iconКолониальная политика Англии после буржуазной революции
Время английской буржуазной революции середины XVII в было и временем возникновения английской колониальной империи, продолжавшей...
Из истории английской литературы iconПрограмма экзамена по новой истории для студентов 3 курса предпосылки английской революции
Североамериканские колонии Англии. Обострение противоречий между ними и метрополией 1763-1774гг
Из истории английской литературы iconСписок литературы по курсу истории русской литературы XIX в

Из истории английской литературы iconСписок литературы по курсу истории русской литературы XVIII в для...

Из истории английской литературы iconРеферат по истории зарубежной литературы «Оппозиция гуигнгнмы-йэху...
Свифт – крупнейший сатирик в истории мировой литературы. Он отличался от других писателей английского Просвещения тем, что не только...
Из истории английской литературы iconИсточники религиозно-философских взглядов И. Г. Шварца
В. Боголюбов считал, что Шварц сочетал учение Беме с философией Х. Вольфа (1679-1754) и моральными учениями английской школы натуралистов....
Из истории английской литературы iconКолониальная политика Англии после буржуазной революции
Время английской буржуазной революции середины XVII в и протектората Кромвеля было и временем возникновения английской колониальной...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2019
контакты
pochit.ru
Главная страница