Вряд ли найдется другой современный режиссер, о котором сказано, сколько о Бруке, и о котором пишут так долго. И в самом деле в семнадцать лет он уже поставил




НазваниеВряд ли найдется другой современный режиссер, о котором сказано, сколько о Бруке, и о котором пишут так долго. И в самом деле в семнадцать лет он уже поставил
страница4/21
Дата публикации03.05.2013
Размер2,32 Mb.
ТипДокументы
pochit.ru > Философия > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21
и каждый вечер заново возрождала древние образцы своего искусства; тайваньские актеры,
которые показывали то же самое, копировали древние образцы по памяти: какими-то
деталями пренебрегали, эффектные места подчеркивали, о смысле не беспокоились —
воссоздания не происходило. Даже необычный экзотический стиль не мешал воочию
увидеть разницу между живым искусством и мертвым.
Старая Пекинская опера могла служить примером театрального искусства, внешние формы
которого оставались неизменными из поколения в поколение, и еще несколько лет назад
казалось, что она так идеально заморожена, что сохранится навеки. Однако даже эта
великолепная реликвия сегодня уже не существует. В современной Пекинской опере место
императоров и принцесс заняли помещики и солдаты, и то же неправдоподобное изощренное
мастерство используется теперь для того, чтобы говорить о совершенно иных проблемах.
Профессиональный театр каждый вечер приглашает в зрительный зал других людей и
говорит с ними на языке человеческого поведения. Режиссер ставит спектакль, который, как
правило, должен повторяться, повторяться со всем возможной тщательностью и точностью,
но с того дня, когда постановка считается завершенной, что-то невидимое и спектакле
начинает умирать.
В Стрэтфорде, где мы вынуждены заботиться о том, чтобы наши спектакли не сходили со
сцены, до того как они полностью окупятся, мы определяем срок их жизни чисто опытным
6 У. Шекспир. «Король Лир», Перевод Б, Пастернака. М., «Искусство», 1965, стр. 9. (Прим. перев.)
18
путем: мы видим, что ни одна постановка не может сохраниться в репертуаре дольше пяти
лет. Устаревают не только прически, костюмы и грим. Все составные части спектакля —
рисунок роли, выражающий определенные эмоции, телодвижения, жесты, мелодия речи —
непрерывно колеблются в цене на незримой фондовой бирже. Жизнь не стоит на месте,
перемены сказываются на актерах и на зрителях; другие пьесы, другие виды искусства, кино,
телевидение, мелкие повседневные события непрерывно заставляют пас заново
переписывать историю и вносить поправки в сегодняшние истины. В Доме моделей кто-
нибудь стукнет кулаком по столу и скажет: «Настало время сапожек», и с этим фактом всем
придется считаться. Живой театр, который попытается игнорировать такую пошлую вещь,
как мода, наверняка зачахнет. Любая театральная форма, однажды родившись, в конце
концов умирает; любая театральная форма нуждается в переосмыслении, и ее новое
толкование непременно будет отмечено веяниями своего времени. В этом смысле в театре
все относительно. И тем не менее настоящий театр -г- это не Дом моделей; в театре есть
принципы, которые не меняются, есть элементы, которые присутствуют о любом
драматическом представлении. Попытки отделить вечные истины от скоропреходящих
увлечений неизбежно заводят в кладбищенский тупик, это не более чем утонченный
снобизм, который таит в себе гибель. Так, например, все согласны, что декорации, костюмы,
музыка периодически требуют обновления; это законная добыча режиссеров-постановщиков
и художников. Но когда речь заходит о внутренней жизни и поведении героев, мы чувствуем
себя уже не так уверенно; нам кажется, что, если эти особенности верно отражены в самой
пьесе, способы выражения могут оставаться неизменными.
С этой же проблемой связан конфликт между режиссерами и дирижерами, который
возникает при постановке опер, когда две совершенно различные театральные формы —
драматическая и музыкальная — рассматриваются как единое целое. Дирижер имеет дело с
материей, которая позволяет человеку максимально приблизиться к выражению невидимого.
Его партитура — это изображение невидимого, а звуки извлекаются с помощью
инструментов, которые почти не подвержены изменениям. Личные особенности музыкантов
не имеют значения: худой кларнетист вполне в состоянии издать более мощный звук, чем его
толстый коллега. Композитор и сама музыка отделены друг от друга. Поэтому музыкальная
ткань создается всегда одним и тем же способом, и этот способ незачем пересматривать и
переоценивать. Создатель драматического образа — человек из плоти и крови, и здесь
действуют совсем иные законы. Творец и его творение неразделимы. Только обнаженный
актер в какой-то мере походит на инструмент, как таковой, скажем, на скрипку, и только в
том случае, если он обладает безупречной классической фигурой, не изуродованной
брюшком или кривыми ногами. Балетный танцовщик иногда приближается к этому идеалу,
поэтому он может воспроизводить определенные позы, не привнося в них свои личные
особенности и не искажая их внешними проявлениями жизни. Но в ту минуту, когда актер
надевает платье и начинает произносить какие-то слова, он вступает на зыбкую почву
самовыражения и бытия, доступную также его зрителям. Поскольку профессиональная
жизнь музыканта протекает в совсем иных условиях, ему трудно попять, почему
традиционные сцены, которые вызывали смех у Верди или заставляли изумляться Пуччини,
теперь никому не кажутся ни смешными, ни поучительными. Серьезная опера — прекрасный
пример Неживого театра, доведенного до абсурда. Это обширное поле сражения, на котором
идет нескончаемая битва за пустяки, это набор сюрреалистических анекдотов, порожденных
стремлением доказать, что в опере все должно оставаться так, как есть. В опере все нужно
изменить, но перемены в опере строго воспрещены.
И опять-таки не стоит давать волю негодованию, так как, если мы попытаемся упростить
проблему и будем считать, что традиции — это и есть та преграда, которая стоит между
нами и живым театром, мы снова утратим реальную почву под ногами. Мы наталкиваемся на
омертвевшие элементы и понятия повсюду: в нашей сегодняшней культуре, в
художественных ценностях, которые мы унаследовали от прошлого, в структуре экономики,
в жизни актера, в работе театральных критиков. Рассмотрев всю совокупность этих проблем,
19
мы убедимся, что вопреки ожиданиям противоположная точка зрения тоже имеет право на
существование, потому что в Неживом театре часто бывают мучительные, незавершенные и
даже вполне удачные, хоть и кратковременные, прорывы в. реальную жизнь.
В Нью-Йорке, например, наиболее омертвевшим элементом, безусловно, является
экономика. Это не значит, что все созданное в Нью-Йорке никуда не годится, но театр, где из
экономических соображений нельзя потратить на подготовку спектакля больше трех педель,
искалечен в самой своей основе. Время — еще не все, иногда за три недели можно
достигнуть удивительных результатов. Бывают случаи, когда то, что мы неточно называем
алхимией или везением, приводит к поразительному взрыву активности, и тогда одно
открытие следует за другим, вызывая цепную реакцию удач. Но такие случаи — редкость;
здравый смысл подсказывает, что, если репетиции, как правило, должны продолжаться не
больше трех недель, спектакли, как правило, от этого страдают. Эксперименты исключаются,
риск невозможен. Режиссер обязан показать товар лицом, иначе он будет изгнан, а вместе с
ним и актеры. Разумеется, время тоже можно использовать без всякого толка и смысла;
потратить несколько месяцев на дискуссии, переживания, импровизации и не прийти ни к
чему. Я знаю актера, который семь лет репетировал «Гамлета» и ни разу его не сыграл,
потому что постановщик умер прежде, чем работа была завершена. С другой стороны, в
спектаклях, поставленных в Советском Союзе по системе Станиславского, в течение многих
лет сохраняется такой уровень исполнения, о котором мы можем только мечтать. «Берлинер
ансамбль» умеет хорошо использовать время; здесь не скупятся и тратят на подготовку
нового спектакля около 12 месяцев, но в результате за ряд лет этот театр создал целую серию
постановок, каждая из которых по-своему замечательна и раскрывает до конца все
возможности труппы. Пользуясь упрощенным языком дельцов. «Берлинер ансамбль» —
более выгодное предприятие, чем обычный коммерческий театр, где наскоро состряпанные
представления так редко пользуются успехом. Каждый сезон на Бродвее и в Лондоне
ставится множество дорогостоящих спектаклей, которые идут одну-две недели, и лишь
изредка случается чудо и появляется действительно что-то интересное. Многочисленные
неудачи тем не менее нисколько не расшатали сложившуюся систему и не поколебали веру в
то, что в конце концов все образуется. На Бродвее цены на билеты непрерывно растут,
поэтому, хотя от сезона к сезону убытки тоже растут, каждый новый «гвоздь сезона», как это
ли парадоксально, приносит больше дохода, чем предыдущий. Театр посещают пес меньше и
меньше людей, а в окошечко театральной кассы в каждом отдельном случае поступают все
большие и большие суммы денег, VI когда-нибудь одни последний миллионер заплатит целое
состояние за то, чтобы посмотреть спектакль, на котором он будет единственным зрителем.
Так получается, что дело, которое одним приносит убыток, для других оказывается весьма
прибыльным. Все жалуются, однако многих такое положение вещей вполне устраивает.
Для тех, кто непосредственно связан с искусством, эта система губительна. Бродвей — это не
джунгли, это огромный агрегат, состоящий из множества хорошо подогнанных друг к другу
деталей. Но каждая из этих деталей обезображена и деформирована во имя того, чтобы
подходить ко всем остальным и безотказно выполнять свои функции. На Бродисс находится
единственный в мире театр, где любой артист — я говорю сейчас не только об актерах, но и
о художниках, композиторах и осветителях — нуждается в агенте для защиты своих личных
интересов. Это отдает мелодрамой, тем не менее каждый работник бродвейского театра в
каком-то смысле постоянно находится в опасности: он ежедневно рискует своей работой,
своей репутацией и сложившимся укладом жизни. Теоретически такое напряжение должно
создавать атмосферу страха, и будь это так, разрушительность подобной системы стала бы
очевидной. На деле, однако, подспудное напряжение создает совсем иную, хорошо
известную бродвейскую атмосферу повышенной эмоциональности, внешнего дружелюбия и
нарочитой бодрости. На первую репетицию «Дома цветов» композитор Гарольд Арлеп
пришел с голубым васильком в петлице, с шампанским и с подарками для всех участников
спектакля. Пока он обнимал и целовал исполнителей, автор либретто Трумэн Кэпот мрачно
шепнул мне на ухо: «Сегодня день любви. Законники явятся завтра». Он оказался прав. Перл
20
Бепли вручила мне постановление суда об уплате 50000 долларов, прежде чем зрители
увидели спектакль. Иностранцу (в качестве воспоминания) подобная ситуация кажется
забавной и волнующей — слова «театральный бизнес» осе оправдывают и все объясняют, —
но, если называть вещи своими именами, надо признать, что нарочитое панибратство
является прямым следствием эмоциональной глухоты. В такой обстановке обычно никто не
чувствует себя спокойно и уверенно и никто не решается быть откровенным. Я говорю
сейчас о настоящей, нештатной близости, которая возникает, когда люди долго работают
вместе и полностью доверяют друг другу; на Бродвее легко простят грубое
саморазоблачение, но эта легкость не имеет ничего общего с тонкостью и чуткостью людей,
которые делают общее дело и могут положиться друг па друга. Завидуя англичанам,
американцы завидуют прежде всего этой особой чуткости, умению поступаться собой.
Американцы называют это стилем и относятся к этой способности англичан, как к чуду.
Когда вы ставите о Нью-Йорке спектакль и вам говорят, что у такого-то актера «есть стиль»,
это обычно означает, что он подражает кому-то, кто подражает какому-то европейскому
актеру. В американском театре всерьез говорят о стиле, как о манере держать себя, которую
можно перенять, и актеры, которые играли в классических пьесах и усилиями льстивых
критиков поверили, что у них «есть стиль», делают все возможное, чтобы поддерживать
представление о том, что стиль — это некая редкость, украшающая лишь избранных
представителей актерской профессии, И все-таки Америка вполне может иметь свой
собственный замечательный театр. У американцев есть для этого все необходимое; сила,
храбрость, юмор, деньги и умение трезво оценивать трудности.
Однажды утром я стоял в Музее современного искусства и наблюдал за людьми, которые
толпились вокруг, заплатив за вход один доллар. Почти у всех этих люден были живые лица
с каким-то своим выражением — лица хороших зрителей, если можно воспользоваться такой
простой личной меркой для определения зрителей, ради которых хочется ставить спектакли.
Потенциально в Нью-Йорке есть очень много хороших зрителей. К несчастью, они редко
ходят в театр.
Они редко ходят в театр, потому что цены на билеты непомерно высоки. Они могли бы
позволить себе такой расход, но их останавливает страх перед очередным разочарованием.
Нью-Йорк не случайно считается городом самых могущественных и суровых критиков в
мире. На протяжении многих лет зрители Нью-Йорка невольно содействуют превращению
обыкновенных людей, подверженных заблуждениям, в дорогостоящих экспертов, потому
что. подобно коллекционерам, покупающим дорогие картины, они боятся рисковать в
одиночку— традиция обращения к профессиональным ценителям искусства, таким, как
Дювин7 , прочно укоренилась теперь среди тех, кто заходит в театральные кассы. Круг
замкнулся; когда в защитниках нуждаются не только артисты,, но и зрители, большая часть
любознательных» умных н независимых людей перестает интересоваться театром. Подобная
ситуация, характерна не только для Нью-Йорка. Я столкнулся примерно с теми же
трудностями, когда мы играли «Пляску сержанта Масгренва» Джона Ардена в театре
«Атеней» в Париже. Это был настоящий провал: нас ругали почти во всех рецензиях и
актеры играли буквально в пустом зале. Мы были уверены, что в Париже есть зрители,
которые с удовольствием посмотрели бы этот спектакль, и объявили, что дадим три
бесплатных представления. Соблазн получить даровой билет оказался так велик, что рядовые
спектакли превратились в бурные премьеры. Толпы людей рвались в театр, полиции
пришлось перегородить фойе железными решетками, спектакли шли великолепно, потому
что актеры, согретые вниманием зрителей, играли лучше, чем когда-либо, и зрители в ответ
награждали их оглушительными аплодисментами. Театр, накануне похожий на промозглую
мертвецкую, во время первого бесплатного представления звенел и гудел от успеха. Когда
спектакль кончился, мы дали полный свет и увидели своих зрителей. В основном это были
молодые люди, хорошо одетые, в строгих костюмах с галстуками. Франсуаза Спира,
директор нашего театра, вышла на сцену.
7 Ж.оэф Дювил (1869 – 1939) —знаток искусства, известный торговец картинами.
21
— Есть в этом зале кто-нибудь, кто не в состоянии купить билет в театр?
Один из присутствующих поднял руку.
— А все остальные, почему вы ждали бесплатных спектаклей?
— В газетах были плохие рецензии...
— Вы верите газетам? Громкий хор голосов:
— Нет!
— Так почему...
Со всех сторон посыпались одни и те же ответы: не хочется рисковать, не хочется
обманываться. Так создается порочный круг. Неживой театр настойчиво торопит
собственные похороны.
Но можно подойти к этой проблеме иначе. Если хороший театр возможен только при
хороших зрителях, то каждая зрительская аудитория имеет тот театр, который она
заслуживает. Хотя зрителям, наверное, было бы очень неприятно узнать, что у них, как у
зрителей, есть определенные обязанности. Какие практические выводы они могли бы из
этого сделать? Какой это будет печальный день, когда люди придут в театр из чувства долга.
Оказавшись в театре, зрители не могут принудить себя стать лучше, чем они есть на самом
деле. В каком-то смысле зрители вообще ничего не могут. И все-таки в этом утверждении
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21

Похожие:

Вряд ли найдется другой современный режиссер, о котором сказано, сколько о Бруке, и о котором пишут так долго. И в самом деле в семнадцать лет он уже поставил icon©Издательство «Прогресс», Москва, 1976
Вряд ли найдется другой современный режиссер, о котором сказано, сколько о Бруке, и о
Вряд ли найдется другой современный режиссер, о котором сказано, сколько о Бруке, и о котором пишут так долго. И в самом деле в семнадцать лет он уже поставил iconБольно жить
В это большое множество (а часто и пустое множество) Олег Павлов не входит — попросту не умещается со своим писательским миром, в...
Вряд ли найдется другой современный режиссер, о котором сказано, сколько о Бруке, и о котором пишут так долго. И в самом деле в семнадцать лет он уже поставил iconЛекция 5 Гераклит Эфесский для комментариев
Уже у древних бытовало мнение, что он темно излагал мысли, за что и получил прозвище Темный. На самом деле его мысль глубока. Вода...
Вряд ли найдется другой современный режиссер, о котором сказано, сколько о Бруке, и о котором пишут так долго. И в самом деле в семнадцать лет он уже поставил iconДоклад на Ассоциации 22. 09. 2009 Сегодня пойдёт речь о самом интересном,...
Сегодня пойдёт речь о самом интересном, таинственном, субъективном критерии патентоспособности, в котором присутствует в полной мере...
Вряд ли найдется другой современный режиссер, о котором сказано, сколько о Бруке, и о котором пишут так долго. И в самом деле в семнадцать лет он уже поставил iconНепроизвольное, произвольное и послепроизвольное
Но вряд ли найдется человек, который мог бы сказать: “Я всегда в состоянии управлять своим вниманием”. “Сосредоточенность вечная...
Вряд ли найдется другой современный режиссер, о котором сказано, сколько о Бруке, и о котором пишут так долго. И в самом деле в семнадцать лет он уже поставил icon10. сергей
Сергей производил впечатление грамотного, интеллигентного, хорошо воспитанного мальчика. Он показался мне очень молодым, выглядел...
Вряд ли найдется другой современный режиссер, о котором сказано, сколько о Бруке, и о котором пишут так долго. И в самом деле в семнадцать лет он уже поставил iconНезаконченный обелиск из Асуана
На самом деле это не так. Стекло аморфный диоксид кремния, подверженный медленной кристаллизации. С течением времени он становится...
Вряд ли найдется другой современный режиссер, о котором сказано, сколько о Бруке, и о котором пишут так долго. И в самом деле в семнадцать лет он уже поставил iconУчреждение образования «Государственная общеобразовательная сш №4 г. Чашники»
Два столетия отделяют нас от эпохи великого писателя. Творчество Николая Васильевича полно тайн, тёмных пятен даже для его современников....
Вряд ли найдется другой современный режиссер, о котором сказано, сколько о Бруке, и о котором пишут так долго. И в самом деле в семнадцать лет он уже поставил iconЭтой книги – история покушения на русскую культуру, хотя формально...
Речь идет таким образом об ответственности режиссер-ского творчества. Речь идет также о его национальных корнях
Вряд ли найдется другой современный режиссер, о котором сказано, сколько о Бруке, и о котором пишут так долго. И в самом деле в семнадцать лет он уже поставил iconВраг народа факты и документы
Чубайс давно не является, возглавляя хоть и крупнейшую, хоть и богатейшую, но давно уже ставшую частной лавочку, именито титулованную...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2019
контакты
pochit.ru
Главная страница