На пути к сверхчеловечеству




НазваниеНа пути к сверхчеловечеству
страница4/18
Дата публикации10.12.2013
Размер1,91 Mb.
ТипДокументы
pochit.ru > Философия > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18
^

СОЛНЕЧНЫЙ ПУТЬ


Есть два пути, – как говорил Шри Ауробиндо, – путь усилия и солнечный путь. Путь усилия мы хорошо знаем – именно он руководил всей нашей ментальной жизнью, поскольку мы всегда стремились к чему-то, чего у нас ещё нет или казалось, что ещё нет. В нас всегда полно потребностей, болезненных дыр и пустот, которые надо заполнить; но пустоты не заполняются никогда: как только заполняется одна, так сразу же появляется другая, втягивая нас в новое преследование. Нам всегда чего-то не хватает, что никогда не обнаруживает своего присутствия, за исключением редких вспышек, которые быстро исчезают, оставляя за собой, как кажется, ещё большую пустоту. Мы можем сказать, что нам не хватает того или этого, но на самом деле нам не хватает только одного – нашего настоящего я. Ведь настоящее я полно, поскольку оно есть: всё прочее приходит и уходит, но это я – нет. Как то, что есть, может нуждаться в чём-то ещё? Животные полностью находятся в своём животном я, и как только животное удовлетворило свои непосредственные потребности, оно уравновешено, находится в гармонии со вселенной. Ментальный же человек не находится в своём я, хотя он и верит в это – он даже верит в величие своего я, поскольку это я должно измеряться, как и всё остальное, и поэтому есть большие и меньшие я, более или менее прожорливые я, а также священные или преуспевающие я; но, считая так, человек признаёт собственную слабость, ибо как же настоящее я может быть больше или меньше самого себя? Либо оно есть, либо его нет. Ментальный человек не находится в своём настоящем я: он – в своей кладовке, как крот или белка.

Но где же это ускользающее я?... Задать это вопрос – это постучаться в дверь следующего круга, бросить новый взгляд на себя. И здесь тоже бесполезно теоретизировать о том, что есть это настоящее я; его надо искать и находить на опыте. Или, можно сказать, наши поиски должны разворачиваться в жизни и в материи, потому что, конечно, мы можем преспокойненько запереться в своей комнате и отгородиться от всего шума мира, от его желаний, его напряжений, его несчётных щупалец; мы можем держать всё это на расстоянии вытянутой руки, очертив свой маленький внутренний круг, мы можем достичь там некоего прояснения, некой невыразимой трансцендентности; но как только мы откроем дверь нашей комнаты и опустим руки, так всё снова свалится на нас, как пелена морских водорослей окутывает ныряльщика, и мы окажемся в таком же положении, как и прежде, только менее способными выдержать этот шум и прорву маленьких ненасытных страстей, ожидающих своего часа. Ибо, действительно, то я, что нам предстоит открыть, является не супер-я, это нечто совершенно другое. Поэтому мы должны начать там, где мы есть и как мы есть, на физическом уровне повседневной жизни.

Нас зовут Жан Дюпон – имя, которое ничего не значит; это узаконенная искусственность, которая привязывает нас к большущей Машине и смутной генеалогии, о которой мы не очень-то много знаем, за исключением того, что мы – сыновья своих отцов, которые были сыновьями своих отцов, которые тоже были сыновьями своих отцов, и, предположительно, мы будем отцами своих сыновей, которые станут отцами своих сыновей, которые тоже станут отцами своих сыновей, и так до бесконечности. И мы ходим по большому Бульвару мира, здесь или там, в Париже, который всё больше похож на Токио, который всё больше похож на Мехико, который всё больше и больше похож на все города мира, как один муравейник похож на другой. Мы можем полететь на самолёте, но никуда из этого не выберемся. Мы – французы, но, по правде говоря, это только история и паспорта, другая искусственность, чтобы привязать нас к той или иной машине, тогда, как наши братья в Калькутте или Рангуне ходят по тому же бульвару с тем же вопросом, под жёлтым, красным или оранжевым флагом. Всё это – следы деления на «охотничьи угодья», но больше не на кого охотиться, кроме как на самих себя, и мы рискуем быть раздавленными катком большущей Машины. И мы спускаемся и поднимаемся по лестницам, звоним по телефону, бежим и бежим, чтобы отдохнуть или насладиться жизнью, как наши братья под жёлтой или коричневой кожей: во Франции, Англии и в Китае мы изведены и изнурены, и мы не совсем уверенны, то ли мы наслаждаемся жизнью, то ли жизнь наслаждается нами. Но это продолжается и продолжается. И во всём этом есть нечто, что спускается и поднимается, бежит и бежит, и иногда, на секунду, вырывается изнутри маленький крик: «Кто я? Кто я? Где я? Где я во всём этом?».

И эта краткая секунда, столь тщетная и бесполезная посреди этой гигантской спешки, является настоящим ключом к нашему открытию, всемогущим рычагом, который кажется ничем – но сама истина кажется ничем, естественно; ведь выгляди она чем-то, мы бы уже свернули ей шею, чтобы ввести её в нашу систему и приковать к какой-нибудь машине. Истина легка, она проскальзывает сквозь пальцы. Это лёгкий ветерок, который освежает всё.

Затем вопрос немного углубляется. Но, по правде говоря, он не углубляется и не усиливается: это как первый глоток воздуха, который заставляет нас лучше понять обычное удушение, в котором мы живём; и обнаруживаются другие пласты, другие, более тонкие оболочки. Нас зовут Жан Дюпон – это узаконенная искусственность, связывающая нас с нашей роднёй; эта шестерёнка хотела бы выйти из всей этой механики, но что стоит за этой шестерёнкой? Есть человек, который идёт по бульвару, катается по ментальным горкам, жуёт и пережёвывает тысячи мыслей, ни одна из которых ничего не значит и не утоляет ни его печалей, ни его желаний; есть то, о чём написано в последних книгах, о чём вопит эта реклама или эта газета, о чём сказал профессор или школьный учитель, а также друзья, коллеги и соседи – тысячи прохожих, которые снуют по большой внутренней улице – но где же во всём этом то, что не проходит, кто настоящий житель этого дома? Есть вчерашний опыт, который связывается с позавчерашним опытом, который связывается с… гигантская телефонная сеть со своими контактами, реле, переключателями и мгновенной связью, которая на самом деле не связывается ни с чем, кроме всё той же извечной и замкнутой истории, которая всё раздувается и раздувается и обматывается вокруг себя и выдаёт нам сумму прошлого, которая никогда не составляет истинное настоящее или будущее и которая состоит из миллиона поступков, дающих в итоге лишь нуль – где же настоящее во всём этом, где? Где же настоящее я во всём этом сложении, где та минута бытия, которая не является результатом прошлого, где чистое касание солнца, которое ускользает из этой механики? Есть то, что вложили в нас наши матери и отцы, есть книги, учителя проповедники, есть дедушкина язва, дядюшкино сластолюбие, и благо этого человека и меньшее благо другого, есть железный Свод Законов, ты-не-можешь, ты-не-должен, есть Ньютон и Церковь, Мендель и закон созревания эмбриона – но что прорастает во всём этом? Где же этот зародыш, чистое семя, неожиданно прорастающее, где это Ты-Можешь как взмах милости в этом неумолимом круговороте, обусловленном отцами наших отцов в утробе ментальной крепости? Есть этот маленький человек, который идёт по бульвару, спускаясь и поднимаясь тысячи раз по одной и той же улице; внутри и снаружи всё одинаково, это как ничто, которое ходит в ничто, не важно кто, не важно где, Пьер или Поль, только с разными галстуками: между одним и тем же фонарным столбом ничего не происходит. Нет ничего, ни единой секунды бытия!

Затем, вдруг, на этом бульваре, наступает как удушение второй степени. Мы останавливаемся, мы смотрим. На что мы смотрим? Непонятно, но мы смотрим. И вдруг мы оказываемся вне этой машины; мы больше не в ней, мы никогда там и не были! Мы больше не Жан Дюпон, ни француз, ни парижанин, ни сын своего отца, ни отец своего сына, ни мысль, ни сердце, ни чувства, ни вчера или завтра, ни мужчина или женщина или что-то подобное – мы совсем другое. Мы не знаем что, но это смотрит. Мы как раскрывшееся окошко.

А затем это уходит, и механика возобновляется.

Но если ночью, оставшись одни в своей комнате, мы просмотрим, что произошло с нами за день, просмотрим тысячи жестов, шагов и лиц, эти «туда-сюда» в кружащей серости, где на самом деле ничего не происходит, просмотрим этот день среди тысячи других дней, подобных пустынным сумеркам, мы внезапно увидим, как вспыхивает маленький шарик света о! такой слабый, такой мимолётный, почти как мелькнувший светлячок, и это та единственная секунда, когда мы останавливались среди потока, это та маленькая секунда, ничего не значившая, бесполезная запинка, закупорка мысли, помеха привычному существованию – и это всё, что осталось, это единственно существующая секунда, единственно живое мгновение; это всё, что было во всех этих пустых минутах.

С этих пор удушение усиливается. Это как если бы наше существо, находясь во тьме, начало бы ощущать какой-то неуловимый просвет, некий разлом, о котором даже неизвестно, пропускает ли он свет – и какой свет, если теперь всё кажется ещё темнее, чем прежде? И всё же мы возвращаемся к нему, несмотря ни на что. Это как другой циркулирующий воздух, неуловимое изменение судьбы, и, в то же время, это как зажжённый огонь, тусклый огонь ночи, который не знает ничего, кроме того, что он нуждается, так нуждается в чём-то ином.

Прочь, прочь из ума с его трепетом свеч,

Свет, свет возожги нетускнеющих солнц!8

И Жан Дюпон, который – на самом деле больше ничем не является, который всё меньше и меньше является чем-то, который убегает через все поры своей кожи – останавливается снова, останавливается всё чаще и чаще посреди большой толчеи, и он даже не задаёт больше вопросов, и не ждёт ответов: он сам стал этим вопросом, живым огнём неизвестно чего, чистым, бьющимся вопросом, растущим отсутствием, столь мучительно острым, что оно ощущается почти как присутствие. Он останавливается здесь, останавливается там, бросает невидящий взгляд на эту афишу, на того человека, одетого в коричневое, на миллионы этих людей, снующих как тени; он даже больше не мысль, не чувство: он на один шаг отошёл от самого себя, от того, кто торопится, спускается и поднимается, передаёт мысли, передаёт чувства, воспоминания и желания и бежит как заведённые часы – заведённые с каких пор? – раскручивающиеся и раскручивающиеся: внутри, снаружи – всё одинаково. Но он – это та точка внезапной остановки, тот крик удушья, тот невидящий взгляд новорождённого в мире, которого ещё нет, как кажется; и всё же он бьётся как единственно существующая вещь в этом несуществовании. Он – на ничейной земле бытия; иногда он в терзающем не-я, столь терзающем, что кажется, что это терзание – единственная точка бытия там внутри.

Теперь – пустошь, теперь – молчание;

Глухая тёмная стена, а за нею – небо.9

И опять же, ночью, оставшись один в своей комнате он смотрит ещё раз и видит эти маленькие секунды, которые так необъяснимо сияют, которые даже излучают, как если бы они переполняли самих себя, одаривая своими капельками света всё, к чему они ни прикоснутся; и тот человек в коричневом, та абсурдная афиша, тот солнечный луч на парковой скамейке как бы наделяются особой жизнью, останавливаются, фотографируются в малейших деталях – они живут, они есть. Всё остальное – как пыль, поглощённая в пустыне несуществования. При этом в нём не было ни мыслей, ни чувств, ни памяти, не было даже я, особенно не было я; это была единственная секунда, когда он оторвался от всего этого, споткнулся о не-я, немного головокружительное.

Затем наш тщетный пешеход делает другое открытие. Он замечает, что эти маленькие раздробленные капельки света (и свет ли это? это скорее как внезапный пробой в нечто иное, это вибрация столь быстрая, что она ускользает от наших обычных восприятий и красочной передачи: это вибрирует, это нечто вибрирующее, как нота другой музыки, для которой у нас ещё нет уха, как мазок краски из другой страны, для которой у нас ещё нет глаз), эти точки другой интенсивности, эти маленькие ориентиры слепой географии как бы неразрушимы. Они живут, они продолжают долго жить после того, как прошли, как если бы они никогда не проходили. И, в самом деле, они не проходят, это даже единственное, что не проходит. Можно сказать, что этот маленький разрыв там, перед той афишей, или парковой скамейкой, это зияние перед ничем, сохраняет свою интенсивность; эта капля иного, этот внезапный маленький крик, зов неизвестно чего, продолжает жить, как если бы он был помещён в тайную трещину нашего существа, и он вибрирует и вибрирует, и одна капелька добавляется к другой, никогда не растворяясь, никогда не теряясь; и эти капельки накапливаются и накапливаются в нас как в неисчерпаемом резервуаре, это как наша гавань, которая заполняется, как некая батарея, которая постепенно заряжается другой силой, и это как начало бытия.

И мы вступаем на солнечный путь.

Мы больше не в машине, хотя она ещё цепляет нас иногда, но лишь для того, чтобы заставить нас почувствовать её тяжёлое напряжение, её тёмные обороты в ничто, которое сцепляется с ничем – мы почувствовали другой воздух, даже если он кажется ничем, но мы больше не можем поддерживать это несуществование, которое бродит от одной точки к другой, от одного телефонного звонка к другому, от одной встречи к другой, которое спускается и поднимается в одной и той же рутине, где ничто никогда не происходит, кроме одной и той же вечной истории с другими лицами, другими именами и другими словами, на том или ином бульваре – надо, чтобы это существовало! Надо, чтобы между тем и этим уличным фонарём, между третьим и четвёртым этажом, между 9.00 и 9.30 по нашим часам, которые не отмеряют ничего, чтобы что-то существовало, нечто жило, чтобы этот шаг имел свой вечный смысл, как если бы он был уникальным шагом в ходе миллионов циферблатных часов; чтобы этот жест был рождён кем-то; чтобы этот киоск, стоящий на пути, эта дырка в ковре, эта кнопка звонка, которую мы нажали, чтобы эта секунда – эта секунда – имела бы свою полноту жизни, уникальную и неизменную, как если бы только она светила в вечности времени, о! не это ничто, которое ходит в ничто: чтобы это существовало, это существовало, это существовало… Мы хотим снова вспомнить, навечно призвать это, а не скользить, как медузы по бульвару – но что вспомнить, что призвать? Даже не известно, что призвать – конечно, не своё меленькое я и не механику или что-либо, что сразу же опять свяжет одну вещь с другой – это чистое припоминание, которое перерастает в зов, огонь, жгущий просто так, в маленькую вибрацию существа, которая сопровождает нас везде и которая пропитывает всё, наполняет всё, каждый шаг, каждый жест, каждую секунду, которая распространяется даже позади нас, как если бы мы шли в другом пространстве с этим «добрым малым» впереди, который идёт, идёт, но не полностью там, а уже вырвался на свободу, задышал другим воздухом, послушал другую песню, шагает в другом ритме – и это почти как вечный ритм, необъятный и очень сладкий. Затем, он вдруг поднимает голову посреди этого бульвара, он поднимает голову надо всей этой толчеей, и это как взгляд такой ясный, светлый, почти радостный, искрящийся и широкий, солнечный, вбирающий всё в мгновение ока, и такой торжествующий, такой надёжный, пристальный: внезапное царствование. Вот оно!

Мы на солнечном пути и как бы переносимы этой маленькой растущей вибрацией.

И нам даже не надо молчания, не надо уединённых комнат, нам не надо отбрасывать щупальца жизни – напротив, чем больше они нас сжимают и хотят нас задушить, чем больше мы оглушены этим гамом существования, тем больше это жжёт внутри, тем больше и тем горячее нужда быть тем и только тем, этой другой вещью, которая вибрирует и без которой невозможно ни жить, ни дышать – забыть это хотя бы на секунду означает впасть в полное удушье. Мы на солнечном пути посреди мировой тьмы – внутри, снаружи всё одинаково, в одиночестве или в толпе мы навсегда спасены, никто и ничто не может отнять у нас этого! Мы несём с собой везде нашу тайную царственность, движемся наощупь в другой географии, в которой вырисовываются тайные гавани и неожиданные фиорды, континенты покоя и просветы на неизведанных морях, доносящие до нас эхо более широкого существования. В нас больше нет ни желания ни нежелания, нет напряжения обрести то или это, нет борьбы, чтобы становится и знать: мы переносимы другим ритмом, имеющим своё спонтанное знание, свою ясную жизнь, свою непредвиденную волю и свою мгновенную действенность. Мы начинаем подбираться к другому королевству, мы обводим мир другим взглядом, ещё немного слепым и который не очень-то знает, но чувствует и как бы начинён реальностью, ещё не рождённой, внутренним взглядом, ещё не сформированным, ещё только робким чудом. И, возможно, мы уподобляемся нашим братьям-обезьянам из не столь далёкого времени, когда они обводили свой лес странным взглядом, а также своих собратьев, которые бегали, лазали по деревьям и так хорошо охотились, но не знали маленькой ясной вибрации, странного чуда, внезапной остановки, как бы разрывающей тёмные тучи и уходящей далеко, далеко туда, в пространство, вибрирующее созидательными способностями.

IV
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18

Похожие:

На пути к сверхчеловечеству icon1. Киево-Печерская община. Ее умаление
Кор 7). И вот Господь умаляет Свою благодать (это совершается и на пути отдельного христианина, и на пути вселенской Церкви, и на...
На пути к сверхчеловечеству iconНазвание пути
Дорзальная часть пути проводит температурную чувствительность, вентральная болевую
На пути к сверхчеловечеству icon9 30 пути поезд проехал со скоростью 30 км/ч, а оставшуюся часть...
Обозначим весь путь км и найдем среднюю скорость V поезда по формуле где t — время, за которое поезд проехал весь путь. Из условия...
На пути к сверхчеловечеству iconУрока истории в 10 классе. Тема урока : деятельность А. Невского и Д. Галицкого. Выбор пути
Цель: создать условия для осознания учащимися выбора исторического пути развития России в XIII веке
На пути к сверхчеловечеству iconЛоция на ввп земляновский Глава L. Внутренние водные пути
Внутренние водные пути — реки, озера, водохра­нилища и каналы, пригодные для судоходства и лесосплава
На пути к сверхчеловечеству iconРоссия на перепутье. Онтология добра и зла
Спасение страны, по мнению авторов, состоит в том, чтобы направить её историческое развитие не по пути Западной цивилизации, несущей...
На пути к сверхчеловечеству iconПодходцев и двое других
Сколько миллиардов линий скрестились бы, и сколько разгадок разных историй нашел бы опытный следопыт в скрещении одного пути с другим...
На пути к сверхчеловечеству iconГимназия – участник I международного фестиваля-ярмарки На Великом Чайном пути
В рамках Недели иностранного языка в городе Улан – Удэ 18 марта стартовал фестиваль – ярмарка «На Великом Чайном пути». Задачами...
На пути к сверхчеловечеству icon«В процессе воспитания, писал Б. М. Теплов, следует искать не пути...

На пути к сверхчеловечеству iconВ начале творческого пути
Поиски писателя были направлены на сближение литературы с другими видами искусства, в частности с музыкой. Начало творческого пути...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2019
контакты
pochit.ru
Главная страница