Лекция 26. Основоположники аналитической философии. Джордж Эдвард Мур и Людвиг Витгенштейн. Дж. Э. Мур и поворот в сторону обыденного языка. Л. Витгенштейн о задачах философии в отношении языка. Существование и языковые игры в «Философских исследованиях»




Скачать 122.77 Kb.
НазваниеЛекция 26. Основоположники аналитической философии. Джордж Эдвард Мур и Людвиг Витгенштейн. Дж. Э. Мур и поворот в сторону обыденного языка. Л. Витгенштейн о задачах философии в отношении языка. Существование и языковые игры в «Философских исследованиях»
Дата публикации08.11.2013
Размер122.77 Kb.
ТипЛекция
pochit.ru > Философия > Лекция
Лекция 26. Основоположники аналитической философии. Джордж Эдвард Мур и Людвиг Витгенштейн.
1. Дж. Э. Мур и поворот в сторону обыденного языка.

2. Л. Витгенштейн о задачах философии в отношении языка.

3. Существование и языковые игры в «Философских исследованиях».

4. Языковые игры и мышление в «Философских исследованиях».
1. Дж. Э. Мур и поворот в сторону обыденного языка.

Уже сам Б. Рассел признавал, что логически совершенный язык имеет очень ограниченную область применения именно в силу того, что он лишен двусмысленности, присущей языку обыденному. «Было бы абсолютно пагубно, если бы люди подразумевали своими словами одно и то же. Это сделало бы невозможным всякое общение, а язык – самой безнадежной и бесполезной вещью, которую можно себе представить, так как придание значения вашим словам должно зависеть от природы объектов, с которыми вы знакомы, а поскольку разные люди знакомы с различными объектами, они были бы не в состоянии разговаривать друг с другом, если бы не приписывали своим словам совершенно различные значения». (Рассел Б. Философия логического атомизма. Томск, 1999. С. 21.) Например, на языке лишенном двусмысленностей нельзя было бы рассказать дома о том, что мы видели за границей.

Более того, в некоторых аспектах именно в обыденном языке совершенно нет тех двусмысленностей, которые возникают в рассуждениях философов. Это соображение послужило отправной точкой критики философского языка предпринятой коллегой Рассела по Кембриджу Джорджем Эдвардом Муром (1873 – 1958 гг., наиболее крупное сочинение – «Принципы этики»). Мур полагал, что львиная доля самых сложных философских загадок имеет очень простые решения.

Например, как доказать существование вещей вне сознания, существование так называемого «внешнего мира»? Достаточно доказать существование хотя бы одной вещи определенного вида, допустим – мыльного пузыря. Из суждения, что воспринимаемый мною предмет есть мыльный пузырь, вытекает суждение, что он является внешним для моего сознания, поскольку «воспринимаемый мною предмет не был бы мыльным пузырем, если бы его существование в данный момент времени не было логически независимым от моего восприятия его». (Мур. Дж. Э. Доказательство внешнего мира// Аналитическая философия: Избранные тексты. М., 1993. С. 80.) Доказательство существования каких-нибудь вещей определенного вида представить очень легко: «Вот одна моя рука; вот другая», – тем самым мы доказали существование уже целых двух вещей определенного вида, а значит, внешний мир существует.

Абсурдно думать, как делают некоторые, что в посылках этого рассуждения выражено не знание, а лишь мнение, и что все, вероятно, обстоит иначе. Философов не удовлетворяет, что сами посылки здесь не доказаны, а, как они полагают, раз мы не можем нечто доказать, то и не знаем этого. Но Мур настаивает, что «есть вещи – посылки обоих моих доказательств в том числе, – которые я безусловно знаю, даже если не умею их доказать. Должен поэтому заметить, что если в таких случаях кто-то неудовлетворен доказательствами только по причине не знания их посылок, то само его недовольство весьма необоснованно». (Там же. С. 84.)

Один из учеников Мура Норман Малькольм приводит еще целый список примеров того, как Мур опровергал парадоксальные философские высказывания. Вот некоторые из примеров:

«(2) Философ: Время нереально.

Мур: Если вы имеете в виду, что никакое событие никогда не следует за другим событием или не предшествует ему, то вы, безусловно, ошибаетесь: ведь после завтрака я гулял, затем принял ванну, а потом пил чай.

(3) Философ: пространство нереально.

Мур: Если вы имеете в виду, что ничто и никогда не находится справа, слева, за или над чем-то еще, то вы, конечно же ошибаетесь; ибо чернильница стоит слева от ручки, а моя голова находится над ними обеими.

(5) Философ: Материальный предмет не существует, если его не воспринимают.

Мур: Это абсурд, ибо никто не воспринимал ту комнату, где я спал прошлой ночью, но она, несомненно, не прекращала существовать.

(6) Философ: Когда человек смотрит на предмет, все, что он видит, – это часть его собственного мозга.

Мур: Стол, который мы оба сейчас видим, совершенно достоверно не является частью моего мозга, и фактически я никогда не видел части своего мозга.

(11) Философ: Все эмпирические высказывания являются гипотезами.

Мур: Высказывание, что час назад я завтракал, безусловно, эмпирическое, но нелепо называть его гипотезой.

(12) Философ: Априорные высказывания суть правила грамматики.

Мур: 6Х9=54 – это априорное высказывание, но считать его правилом грамматики в высшей степени неверно». (Малкольм Н. Мур и обыденный язык// Аналитическая философия: Избранные тексты. М., 1993. С. 85 – 86.)

Как комментирует Н. Малкольм, «суть предложенной Муром техники опровержения философских высказываний состоит в выявлении их противоречия обыденному языку. Надо разобраться, во-первых, каким образом они ему противоречат; и, во-вторых, как демонстрация противоречия философского высказывания обыденному языку опровергает это высказывание». (Там же. С. 87.) Ответы Мура «будят наше чувство языка», заставляя ощутить насколько странно и неправильно было бы говорить то, что говорят философы. Полемика философа с обывателем подобна ситуации, когда двое видят одно и то же животное, при этом они согласны относительно его характеристик, и философ даже знает, что это животное обычно называют лисицей, но настаивает, что правильно говорить, что это волк, поскольку обыденный язык некорректен. Но, для Мура, обыденное, т.е. общепринятое выражение не может быть некорректным. Из факта обыденности для языка определенного выражения следует, что возможны ситуации, которые они описывают. «Эмпирическое высказывание, – подводит итог Малкольм, – может быть парадоксальным и не быть ложным. Парадоксальное философское высказывание не может не быть ложным. <…> Парадоксальное эмпирическое высказывание утверждает существование эмпирических фактов, которые, по мнению большинства людей, несовместимы с существованием других, заведомо признанных эмпирических фактов. Философское же высказывание парадоксально оттого, что утверждает ошибочность обыденной формы речи». (Там же. С. 95.)
^ 2. Л. Витгенштейн о задачах философии в отношении языка.ый язык некорректен. это животное обычно называют лисицей, но настаиваети этом они согласны относительно его

^ Людвиг Витгенштейн (1889 – 1951 гг.; «Логико-философский трактат», «Философские исследования», «О достоверности»), будучи учеником и Рассела, и Мура, начал с воодушевления перед лицом возможности построения логически совершенного языка, но на втором этапе своего творчества обратил все свои помыслы, скорее, в сторону языка обыденного, из анализа которого делал, однако, совсем не обыденные выводы.

Первый этап творчества Витгенштейна увенчался выходом «Логико-философского трактата», который членами Венского кружка был воспринят едва ли не как «Библия» неопозитивизма. В общем и целом в данной работе Витгенштейн рассуждает в духе Рассела и неопозитивистов (в скобках – номера цитируемых ниже афоризмов «Логико-философского трактата»:

«Мир есть, все, что происходит. (1) Мир – целокупность фактов, а не предметов. (1.1)

Происходящее, факт – существование со-бытий. (2) Со-бытие – связь объектов (предметов, вещей). (2.01)

Мысль – логическая картина факта. (3) В предложении мысль выражается чувственно воспринимаемым способом. (3.1) В предложении заключена форма, а не содержание его смысла. (3.13)

Мысль – осмысленное предложение. (4) Предложение – картина действительности. Предложение – модель действительности, какой мы ее себе представляем. (4.01) Предложение показывает свой смысл. Предложение показывает, как обстоит дело, если оно истинно. И оно говорит, что дело обстоит так. (4.022) Смысл предложения – его соответствие и несоответствие возможностям существования и не-существования со-бытий. (4.2.)

Логические предложения описывают каркас мира, или же, скорее, они изображают его. Они ни о чем не “повествуют”. (6.124) Закон причинности, если таковой имеет место, мог бы гласить: “Существуют законы природы”. Но этого, конечно, нельзя сказать: это показывает себя. (6.36)

Для ответа, который невозможно высказать, нельзя также высказать и вопрос. ^ Тайны не существует. (6.5)

Мы чувствуем, что, если бы даже были получены ответы на все возможные научные вопросы, наши жизненные проблемы совсем не были бы затронуты этим. Тогда, конечно, уж не осталось бы вопросов, но это и было бы определенным ответом. (6.52)

Решение жизненной проблемы мы замечаем по исчезновению этой проблемы. (Не потому ли те, кому после долгих сомнений стал ясен смысл жизни, все же не в состоянии сказать, в чем состоит этот смысл.) (6.521) В самом деле, существует невысказываемое. Оно показывает себя, это – мистическое. (6.522)»

Но это не означает, что философия должна пуститься на поиски мистического смысла жизни некими особыми ненаучными и нелогичными методами. Наоборот, «правильный метод философии, собственно, состоял бы в следующем: ничего не говорить, кроме того, что может быть сказано, то есть кроме высказываний науки, – следовательно, чего-то такого, что не имеет ничего общего с философией». (6.53) Витгенштейн убежден, что тот, кто поймет «Логико-философский трактат», отбросит его как бессмысленный, подобно тому, как отбрасывают лестницу, поднявшись по ней. «О чем невозможно говорить, о том следует молчать». (7)

В «Философских исследованиях» он пишет отчасти то же самое, но и нечто иное – то, что может выглядеть как апология уже имеющихся языков перед лицом попыток философии навязать некий искусственный язык, решающий парадоксы, изобретаемые самими же философами. «Философская проблема имеет форму “Я в тупике”. Философия никоим образом не смеет посягать на действительное употребление языка, в конечном счете она может только описывать его. Ведь дать ему вместе с тем и какое-то обоснование она не может. Она оставляет все так, как оно есть». (Витгенштейн Л. Философские исследования// Витгенштейн Л. Философские работы. М., 1994. Часть I. С. 130.)
^ 3. Существование и языковые игры в «Философских исследованиях».

Прежде всего в «Философских исследованиях» обращает на себя внимание ряд тезисов, связывающих проблемы онтологии с проблемами анализа языка, в частности с вопросом о значении. Думаю, не будет ошибкой утверждать, что, по Витгенштейну, «Х существует» означает «Х имеет значение». (См. там же. С. 107 – 108.)

Заявляя, например, что красное существует, мы тем самым отнюдь не утверждаем существование какой-либо универсалии или красного «в себе и для себя», как на то намекают, когда объявляют осмысленными лишь предложения о существовании вещей определенного вида, вроде «существуют флаги красного цвета». На самом деле, говоря «красное существует» мы просто хотим сказать, что слово «красное» имеет значение. А «для большого класса случаев – хотя и не для всех – где употребляется слово “значение”, можно дать следующее его определение: значение слова – это его употребление в языке». (Там же. С. 99.)

То есть слово имеет значение только в составе предложения, когда оно употребляется в этом предложении, как шахматная фигура употребляется при игре в шахматы. «Пешка», «слон», «ладья», «ферзь» вне шахматной игры не имеют смысла – нет таких имен. Нам могут сказать: «Не существуй таких фигур, они не имели бы имен; не будь пешек, ферзей и т.п., мы не смогли бы их именовать». Но это то же самое, что сказать: «Не существуй эта фигура, мы не смогли бы использовать ее в игре в шахматы». Так же и с любой вещью по отношению к языковой игре: существовать – иметь значение, т.е. иметь употребление в языковой игре. (См. там же. С. 101 – 104.)

^ Языковая игра – центральная идея «Философских исследований». Витгенштейн определяет ее как «единое целое – язык и действия, с которыми он переплетен». (С. 83.) «Термин “языковая игра” призван подчеркнуть, что говорить на языке – компонент деятельности или форма жизни». (С. 90.)
^ 4. Языковые игры и мышление в «Философских исследованиях».

Пусть «представить себе какой-нибудь язык – значит представить некоторую форму жизни» (С. 86.), но, может быть, – не форму мысли? Пусть бытие и все его формы возникают и живут в языке, как в своем доме. Но мысль гуляет и вне его. Ведь слова – не более чем искусственные инструменты, средства выражения того, что у нас в уме. Бывают даже мысли и истины столь высокого полета, что словами их выразить невозможно. Попытки Витгенштейна развенчать подобные представления – едва ли не самое ценное и точно самое увлекательное и остроумное в «Философских исследованиях».

Прежде всего Витгенштейн мог бы отметить, что иллюзия мышления без слов создается фразами типа: «Итак, ты, собственно, хочешь сказать…». Не идет ли здесь речь просто о проблеме перевода? (См. С. 191.)

Иногда «мышлением» называют предложение вместе с сопровождающим его душевным процессом, но разве называют «мыслью» это душевное сопровождение? Можно поставить эксперимент: «– Произноси предложение и мысли его; произноси его с пониманием! – А теперь, не произнося его, только делай то, что сопровождало его при осмысленном произнесении! – (Спой эту песню с выражением! А теперь повтори это выражение без пения! – И здесь также можно что-то повторить; например, телодвижения, учащенное и замедленное дыхание и т.д.)». (С. 190.)

Тем самым Витгенштейн прозрачно намекает, что нет мысли до ее внешнего выражения посредством слов или жестов. Но бывает же так, что «слово вертится на языке». Мысль уже есть, просто для нее еще нашлось подходящего слова. – Но ведь «вертится» именно слово! – возразил бы Витгенштейн. Задайся вопросом: «Что было бы, если бы люди никогда не находили слова, которое вертится у них на языке?» (См. С. 307.) А как ответить на вопрос: «В чем состояла эта мысль, как она существовала до ее выражения?». (См. С. 192.)

– Много в чем! – могли бы мы ответить. У каждого из нас богатый внутренний мир, доступный только лишь нам самим. Для начала, мы вообще можем формулировать мысль для самих себя на своем собственном языке, никому другому не понятном. Я, например, вижу красное и применяю в своей внутренней речи слово «красное», а захочу – применю какой-нибудь еще язык. Иногда язык, понятный другому, не годится для выражения моей мысли, но сам я ее могу понимать и выражать «про себя» на своем личном языке.

^ Против возможности личного языка Витгенштейн возражает следующее: «К персональному переходу от увиденного к слову нельзя было бы применить никаких правил <…> из-за отсутствия института их применения». (С. 201.) Правилу невозможно следовать в одиночку, поэтому и невозможен личный язык. Еще один эксперимент: я хочу запечатлеть в дневнике какое-то ощущение и обозначаю его знаком. «Я закрепляю связь между ощущением и знаком» означает лишь то, что этот процесс обеспечивает, что впоследствии я правильно воспроизвожу эту связь. Но следование правилу предполагает согласие и даже ожидание наставления. (См. С. 168 – 169.) Я хочу применять знаки обоснованно, а «обоснование состоит в апелляции к независимой инстанции». (С. 176.) «”Дать самому себе значение слова” чем-то подобно тому, как правая рука дарит деньги левой». (С. 177.) Чтобы «говорить про себя», надо сначала научиться просто говорить, так же как мы можем «считать в уме», лишь вообще научившись считать. (См. С. 308.)

Хорошо, пусть «говорить про себя» такая же условность, как «играть с собой в шахматы», но ведь есть еще ощущения, которые индивидуальны – это некие внутренние картины в нашей душе, доступные только одному наблюдателю. – Не являются ли на самом деле моделями этих «внутренних картин» картины внешние? – возражает Витгенштейн. Вообще, «там, где наш язык подразумевает существование тела, между тем как его нет, там склонны говорить о существовании духа». (С. 96 – 97.) Не является ли «душа» всего лишь метафорой «тела»? По крайней мере, «человеческое тело – лучшая картина человеческой души». (С. 263). Когда говорят: «Я понимал это всем сердцем», или как у нас: «Я выбирал сердцем» и указывают при этом на сердце, разве этот жест ничего не значит? – вопрошает Витгенштейн. Если я попрошу вас отгадать, какую геометрическую фигуру я сейчас воображаю, разве при этом происходит нечто принципиально иное, чем когда я просто прикрываю рисунок рукой и прошу угадать, что я нарисовал? (См. С. 311.)

На это могут возразить: только ты сам можешь знать, что ты сейчас чувствуешь. – Но, слыша стон человека, разве мы не знаем, что ему больно? – парирует Витгенштейн. – Знаем, но, можем и сомневаться. Это верно: «о других людях имеет смысл говорить, что они сомневаются, ощущаю ли я боль, говорить же это о себе бессмысленно». (С. 172.) Верно, что в отношении своей боли я не сомневаюсь, т.е. убежден, или верю (believe). Каков смысл выражений «я верю», «я убежден», «я знаю»? Витгенштейн дает иронический ответ, как бы подыгрывая оппоненту и тут же подлавливая его: «В принципе словами “Я верю” я описываю свое душевное состояние, – но косвенно это описание выступает как утверждение самого факта, в который я верю. – Так же как в некоторых случаях я описываю фотографию с целью описать то снимком чего она является». (С. 274.) Вместо «Я верю, что на улице дождь», просто: «на улице дождь», так же как вместо «Вот на фотографии Красная площадь и Мавзолей», просто «Вот Красная площадь, вот Мавзолей».

Кроме того, «Я верю» позволяет делать выводы о моем поведении, следовательно, это высказывание аналогично выражению эмоций, настроения и иногда намерений, о которых судят по поведению вполне доступному внешнему наблюдателю. Да, но только другие могут сомневаться в моих эмоциях, гадая: это слезы печали или радости? – я же в характере своих эмоций вполне убежден. Пусть даже «можно не доверять собственным чувствам [например, что это я так всполошился?], но не собственной вере». (С. 274.)

В самом деле, как возразить на этот аргумент? Выходит, все-таки, убежденность является чем-то сугубо внутренним? Витгенштейн и здесь находит выход: «Я говорю о ком-то другом “Он, кажется, верит…”, а другие говорят это обо мне. Но почему я никогда не говорю этого о себе, даже тогда, когда обо мне это по праву [т.е. основываясь, например, на моих же словах и поведении] говорят другие? – Выходит, я не вижу и не слышу себя самого? – Это можно сказать». (С. 275.) И, как бы пародируя сторонников интроспекции, Витгенштейн продолжает и заканчивает рассуждение в свою пользу: «Я думаю так: вера – состояние души. Оно обладает длительностью независимо, например, от процесса его выражения в предложении. [«Я, несомненно, влюблен в Машу» звучит пару секунд, а состояние влюбленности у многих может продолжаться гораздо дольше.] То есть это род предрасположенности верующего. Ее открывают для меня в другом человеке его поведение, его слова. В том числе и выражение “Я верю…” просто в качестве его утверждения. – А как же обстоит дело со мной самим, как я сам узнаю свою собственную предрасположенность? – Здесь я должен был бы обратить внимание на самого себя, как на другого, прислушаться к своим словам, уметь извлечь из них выводы!». (С. 275.)

Отсюда Витгенштейн заключает: «Я могу знать, что думает другой, а не что думаю я. Правильно сказать “Я знаю, что ты думаешь” и неверно “Я знаю, что я думаю”». (С. 310.)

Таким образом, ничего «внутреннего», никаких психических сущностей, образов или процессов в душе не существует. Внутреннее – лишь скрытое, а иногда и отсутствующее внешнее, это метафора потаенного внешнего. В том числе и мышление, говоря строго, есть нечто внешнее, выражаемое в действии, в использовании языка. «Мышление не является нематериальным процессом, который придает жизнь и смысл речи и который можно было бы отделить от речи, подобно тому, как дьявол удалил с Земли тень Шлемиля». (С. 192.)

Как же получается, что один человек вдруг становится загадкой для другого если все, казалось бы, вовне, все в речи и поведении? «Мы не понимаем людей, – признает Витгенштейн. – (И не потому что не знаем, о чем они говорят про себя.) Нам не удается найти в них себя». (С. 311.) Мы не понимаем друг друга, потому что играем в разные языковые игры, представляя тем самым разные, более или менее удаленные друг от друга формы жизни. «Умей лев говорить, мы не смогли бы его понять». (С. 311.) Отсюда, кстати, можно заключить в ницшеанском духе, что уникальность личности определяется масштабом ее непонятности. Однако должен оставаться хотя бы один, кто нас понимает, чтобы мы могли участвовать с ним в языковой игре – ведь иного способа быть, если верить Витгенштейну, не дано.





Похожие:

Лекция 26. Основоположники аналитической философии. Джордж Эдвард Мур и Людвиг Витгенштейн. Дж. Э. Мур и поворот в сторону обыденного языка. Л. Витгенштейн о задачах философии в отношении языка. Существование и языковые игры в «Философских исследованиях» iconЛекция 17. Лингвистический поворот в философии Л. Витгенштейна. Л....
Л. Витгенштейн о задачах философии в отношении языка ый язык некорректен это животное обычно называют лисицей, но настаиваети этом...
Лекция 26. Основоположники аналитической философии. Джордж Эдвард Мур и Людвиг Витгенштейн. Дж. Э. Мур и поворот в сторону обыденного языка. Л. Витгенштейн о задачах философии в отношении языка. Существование и языковые игры в «Философских исследованиях» iconЛогический анализ: Фреге, Рассел, Витгенштейн и Венский кружок (особенности понимания)
Еский анализ как языка, так и мышления. Особенно важно, что язык выступает не только основным инструментом философских изысканий,...
Лекция 26. Основоположники аналитической философии. Джордж Эдвард Мур и Людвиг Витгенштейн. Дж. Э. Мур и поворот в сторону обыденного языка. Л. Витгенштейн о задачах философии в отношении языка. Существование и языковые игры в «Философских исследованиях» iconПредмет философии философия древнего востока космоцентризм греческой философии
Истоки философии: от мифа – к логосу. Круг философских проблем. Функции философии
Лекция 26. Основоположники аналитической философии. Джордж Эдвард Мур и Людвиг Витгенштейн. Дж. Э. Мур и поворот в сторону обыденного языка. Л. Витгенштейн о задачах философии в отношении языка. Существование и языковые игры в «Философских исследованиях» iconКонкурс философских сочинений на тему: «Человечество на распутье: образы будущего»
Институту философии ран и в Москве совместно с юнеско будет проведен Международный день философии. В ознаменование этих событий Ученый...
Лекция 26. Основоположники аналитической философии. Джордж Эдвард Мур и Людвиг Витгенштейн. Дж. Э. Мур и поворот в сторону обыденного языка. Л. Витгенштейн о задачах философии в отношении языка. Существование и языковые игры в «Философских исследованиях» iconПроблема человека в философии
Этот смысл уловить трудно по той простой причине, что мы, даже говоря о чем-нибудь сугубо ненаглядном, умопостигаемом, все равно...
Лекция 26. Основоположники аналитической философии. Джордж Эдвард Мур и Людвиг Витгенштейн. Дж. Э. Мур и поворот в сторону обыденного языка. Л. Витгенштейн о задачах философии в отношении языка. Существование и языковые игры в «Философских исследованиях» icon«прекрасная жизнь» людвига витгенштейна
Витгенштейн ставит и рассматривает целый ряд других вопросов о соотношении научной и философской форм мировоззрения; теоретических...
Лекция 26. Основоположники аналитической философии. Джордж Эдвард Мур и Людвиг Витгенштейн. Дж. Э. Мур и поворот в сторону обыденного языка. Л. Витгенштейн о задачах философии в отношении языка. Существование и языковые игры в «Философских исследованиях» iconВ. П. доктор философских наук, профессор Ханипов А. Т. кандидат философских...
Диссертация выполнена на кафедре философии Новосибирского государственного университета
Лекция 26. Основоположники аналитической философии. Джордж Эдвард Мур и Людвиг Витгенштейн. Дж. Э. Мур и поворот в сторону обыденного языка. Л. Витгенштейн о задачах философии в отношении языка. Существование и языковые игры в «Философских исследованиях» iconФилософия
Еристика философии. Вторая часть посвящена анализу основных подходов к решению философских проблем. В третьей части излагается содержание...
Лекция 26. Основоположники аналитической философии. Джордж Эдвард Мур и Людвиг Витгенштейн. Дж. Э. Мур и поворот в сторону обыденного языка. Л. Витгенштейн о задачах философии в отношении языка. Существование и языковые игры в «Философских исследованиях» iconЭкзаменационные вопросы
Истоки философии: от мифа – к логосу. Круг философских проблем. Функции философии
Лекция 26. Основоположники аналитической философии. Джордж Эдвард Мур и Людвиг Витгенштейн. Дж. Э. Мур и поворот в сторону обыденного языка. Л. Витгенштейн о задачах философии в отношении языка. Существование и языковые игры в «Философских исследованиях» iconКурс Философии и Философии Науки ХХI века для студентов физического...
Основные этапы философских идей античности и важнейшие проблемы западно-европейских философских традиций сегодня
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
pochit.ru
Главная страница